Алексей Николаевич Верстовский родился в деревне Ново-Михайловке Козловского уезда Тамбовской губернии. Его отец, Николай Алексеевич Верстовский (1763–1836), в 1791 году женился первым браком на дочери генерал‑майора Анне Васильевне Волковой (1775?–1818). В 1795‑м в чине секунд‑майора вышел в отставку. В 1798‑м, получив статский чин коллежского асессора, поступил на службу кассиром в Тамбовскую удельную экспедицию и к 1807 году в чине коллежского советника уже возглавлял губернское удельное ведомство. Переведен в Оренбургскую удельную контору2 управляющим (1808). Окончательно вышел в отставку «за слабостью здоровья» (1818). Тогда же умерла Анна Васильевна (погребена в Уфе в ограде Успенской церкви3). У Верстовских было шестеро детей — Алексей, Василий, Дмитрий, Екатерина, Александра, Варвара.

По традиции определения на службу дворянских детей Алексея в конце декабря 1805 года зачислили подканцеляристом в Тамбовскую удельную экспедицию, 30 января 1809‑го в связи с переменой места службы отца перевели в канцелярию Оренбургского гражданского губернатора, затем — в губернскую удельную контору. Наукам мальчика обучали домашние учителя, азы музыкальной грамоты он постигал под руководством матери. Первым его музыкальным наставником стал П. И. Протопопов4, с 1810 года служивший в Соляной экспедиции местной удельной конторы, где на почве любви к музыке сблизился с управляющим конторы Н. А. Верстовским. Тот пригласил Протопопова в качестве капельмейстера своего оркестра крепостных музыкантов и учителя музыки для сыновей Алексея и Василия5, поскольку Протопопов «в игре на скрипке и флейте не имел соперников, но, кроме того, владел виолончелью, контрабасом, гитарой, фортепьяно и гуслями»6.

Первый композиторский опыт А. Н. Верстовского относится к 1809 году: два вальса для фортепиано с трогательным посвящением на французском языке: «А Mon trиs chеr Pиre par son trиs-obйissant fils Alexis L'Hommage du aux soins paternels» («Моему очень дорогому отцу от его послушного сына Алексея в знак уважения за отцовские заботы»). Позже в верхнем правом углу титульной страницы нотной рукописи Николай Алексеевич сделал надпись карандашом: «На 10‑м году его возраста в Уфе»7.

Летом 1811 года гражданский начальник Оренбургской губернии М. Ф. Веригин в честь визита в Уфу военного губернатора князя Г. С. Волконского устроил концерт, в котором начинающий музыкант Алексей Верстовский исполнил на фортепиано концерт И. Л. Дюссека «Solmineur» и рондо Д. Филда. 27 июня князь сообщал дочери: «Вчерась был прекрасный Concert des amateurs (любительский концерт. — Л. Г.). <…> Le fils de Werstowsky, вgйe de 11 annйs, a des talens йtonnans: mйriteront d’кtre entendu dans les appartemens de l’Impйratrice Regnante (Сын Верстовского, в 11‑летнем возрасте, обладает невероятными способностями: его обязательно услышат в покоях императорской семьи. — Л. Г.)»8.

В 1815 году ко дню ангела «любезнейшего родителя» Алексей написал две наивно‑незатейливые русские песни «Ах, что ж ты, голубчик», «Покажися, месяц ясный» и марш для фортепиано. 23 сентября 1816 года он поступил в Санкт-Петербургский институт корпуса инженеров путей сообщения, летом 1817‑го оставил учебу в институте и в феврале 1818‑го был определен в Государственную экспедицию для ревизии счетов, а 28 августа 1820‑го — в Государственную комиссию погашения долгов. С марта по ноябрь 1822‑го принимал участие в работе по разбору архива корабельных документов, за которую 3 декабря 1823 года удостоился ордена Святой Анны III степени.

Шестилетний петербургский период жизни А. Н. Верстовского оказался весьма плодотворен в отношении развития и усовершенствования музыкальных способностей. Он учился индивидуально у известных педагогов9 — пианиста Джона Фильда и клавесиниста Даниэля Штейбельта, скрипачей Франца Бема и Людвига Маурера, гобоиста Брандта; принципы теории композиции ему преподавал Карл Цейнер, оперный певец Тарквини занимался постановкой его голоса — «небольшого, но симпатичного»10. В это же время Алексей знакомится с видными столичными деятелями театра, музыки, литературы — князем А. А. Шаховским, Н. В. Всеволожским, П. Н. Араповым, А. А. Алябьевым, актером петербургской драматической труппы, поэтом и переводчиком П. И. Хотяинцевым, участвует в любительских спектаклях, создает первые водевили — «Бабушкины попугаи», «Карантин», «Старушка‑волшебница», «Дом сумасшедших, или Странная свадьба» и другие.

26 ноября 1822 года А. Н. Верстовский переводится в канцелярию московского генерал‑губернатора князя Д. В. Голицына. В древнюю столицу он приехал, уже имея известность как композитор‑водевилист, что обеспечило ему доступ в гостиные, где устраивались музыкально‑литературные вечера. В конце марта 1829 года историк М. П. Погодин записал в дневнике: «Завтрак у меня. Представители русской образованности и просвещения: Пушкин, Мицкевич, Хомяков, Щепкин, Венелин, Аксаков, Верстовский, Веневитинов...»11 К ним еще нужно добавить имена Грибоедова, Вяземского, Загоскина, Нащокина, Огарева, Булгакова, Шевырёва — и это далеко не исчерпывает круга общения композитора в Москве.

Знакомство московской публики с творчеством А. Н. Верстовского произошло в начале 1824 года. 10 января в театре Пашкова на Моховой состоялась премьера романса «Черная шаль» в исполнении известного оперного тенора П. А. Булахова. По свидетельству современника, выступление прошло с большим успехом. «Вызывали автора музыки, и Верстовский, молодой человек лет 18, пришел в ложу к директору [московской труппы Императорских театров] Кокошкину, кланяется и благодарит публику»12. После такого успеха директор театра запретил Булахову петь «Черную шаль» в каком‑либо другом месте. Но на музыкальных вечерах Верстовский, которому на рояле аккомпанировал А. С. Грибоедов, сам «певал» романс «с особенным выражением».

По случаю открытия Малого театра композитор написал «Торжественную увертюру», а к открытию Большого театра — гимн с хором к аллегорическому прологу «Торжество муз»13. Критика откликнулась восторженно: «Гимн Верстовского прелестен. В сем гимне нельзя не заметить того, что составляет особенное и весьма важное качество нашего музыканта: буквального согласия его музыки с поэзией. У него каждое слово оценено соответствующею музыкальною фразою»14.

11 сентября 1825 года Алексей Николаевич назначается инспектором музыки Московских Императорских театров. 1 июля 1830‑го последовало назначение инспектором по репертуарной части. Представляя список чиновников министру Императорского двора П. М. Волконскому, Ф. Ф. Кокошкин отмечал: «Инспектор по репертуарной части титулярный советник и кавалер Верстовский ныне занимает должность инспектора музыки с жалованьем 2000 рублей и по обязанности репетитора оперы 1000 рублей из суммы, определенной для оркестра. По отличному его знанию музыки, а равно и по достаточной способности к части репертуарной, что весьма редко находится совокупно, я испрашиваю начальнического Вашего утверждения господина Верстовского в звании инспектора по части репертуарной и, по неразрывной связи оной с частью музыки, вместе и инспектора музыки, с тем, чтоб по первой должности получал он жалованье по вновь утвержденному штату конторы 2500 рублей, а по обязанности инспектора музыки из суммы, на оркестр определенный, только 1500 рублей»15. Князь Волконский ответил, что не может согласиться на предложение директора о совмещении должностей, потому что оно отступает от высочайше утвержденного персонального списка. Однако в штатной ведомости московских театров, представленной Кокошкиным на утверждение министру, против фамилии композитора помечено: «При директоре: инспектор по репертуарной части титулярный советник Верстовский, оный, до приискания на то способного человека, будет занимать без жалованья должность инспектора музыки, почему, по данному на то позволению, осмеливаюсь испрашивать о назначении к получаемому им по штату жалованью 1500 рублей и столовых 1000 рублей — квартирных 500 рублей»16. Это ходатайство было удовлетворено.

Одновременно Алексей Николаевич работает над новыми произведениями и пытается найти возможность более широкого распространения своих сочинений. В мае 1829 года он просит путешествующего по Европе литератора профессора С. П. Шевырёва узнать, можно ли прислать в Дрезден или в Берлин ноты на комиссию, и при сем сообщает: «С наступившими хорошими днями я переехал на дачу. Перевез с собою фортепиан, и вы можете себе представить, пою ли я? Пушкин ко мне пристал, чтоб я написал музыку Казака из Полтавы — посылаю его к вам. Мысль пришла недурная выразить галопом всю музыку. Пусть фортепьянист сыграет вам, а в пении вспомните меня»17.

Узнав, что молодые театральные актеры в выходные дни устраивают загородные прогулки («кавалькады»), Верстовский тоже пожелал в них участвовать. Артист Малого театра В. И. Живокини вспоминал: «Мы взяли его, он прогулялся с нами, был очень доволен, благодарил нас, а потом, возвратившись, рассказал об удовольствии, с которым провел время между нами, Загоскину. Нас сначала нимало не стесняло их участие в кавалькадах, потому что Верстовский был первый участник всех наших шалостей, а Загоскин, хотя как директор держал себя несколько степеннее, но был очень прост, любезен, мил, обходителен; он тоже бегал и веселился с нами от души»18. Лошадей для прогулок брали на целый день у извозчиков. На продукты для пикника и корм для лошадей складывались по 5 рублей. Выезжали за город, располагались в удобном месте, устраивали подвижные игры, пели, шутили. Вскоре по просьбе Bepстовского в «кавалькадах» стали участвовать и актрисы.

Также Алексей Николаевич посещал публичные лекции и беседы по различным отраслям знаний (истории, литературе, этике, психологии и так далее). Его присутствие привносило в научный разговор определенную долю юмора: «Я бы диссертации не прочел, но зато несколько колен выкинул бы! Меня нынче звали к Черткову, но ко мне напросился Загоскин обедать, и я не могу изменить ему»19.

* * *

В конце 1824 года Верстовский‑отец покупает в Москве у М. А. Бехтиной во втором квартале Басманной части деревянный на каменном фундаменте дом под № 288 с надворными постройками. По сему поводу А. С. Грибоедов 10 июня 1825 года писал из Киева князю В. Ф. Одоевскому: «Верстовского обними за меня; здесь я узнал, что отец его перебрался на житье в Москву; что же, от того лучше или хуже для музыки? Я почти уверен, что истинный художник должен быть человек безродный. Прекрасно быть опорою отцу и матери в важных случаях жизни, но внимание к их требованиям, часто мелочным и нелепым, стесняет живое, свободное, смелое дарование»20.

28 сентября 1827 года Николай Алексеевич в церкви Никиты Мученика в Старой Басманной слободе вторым браком венчался с вдовой статского советника Дарьей Михайловной Колокольцевой, урожденной Мамышевой21. 29 октября 1836‑го он скончался и был похоронен в Спасо-Андрониковом монастыре. Алексей Николаевич в письме к князю В. Ф. Одоевскому сообщал: «Я тебе не сказал моего главного горя — старик мой родной приказал тебе долго жить. Добрый был человек, любил тебя много и последние минуты жизни доигрывал еще Бетховена и Моцарта»22.

По завещанию Н. А. Верстовского его имение и имущество было поделено между наследниками неравномерно. Алексею Николаевичу досталась незначительная доля — всего 67 душ и 198 десятин земли в Козловском уезде Тамбовской губернии. У него сложились непростые отношения с отцом, который не одобрял увлечение, а затем сожительство сына с актрисой Надеждой Васильевной Репиной. Дочь крепостного музыканта, она родилась 25 сентября 1809 года в Москве. В 1816 году поступила в Московское Императорское театральное училище. Еще будучи воспитанницей, с 1823 года принимала участие в спектаклях. На юное дарование обратил внимание служивший тогда в училище репетитором (затем инспектором) музыки А. Н. Верстовский. Обладая несомненным сценическим талантом и внешне привлекательная — брюнетка среднего роста с некрупными чертами лица, темными глазами и обаятельной улыбкой, — Репина с одинаковым успехом играла в операх, драмах, комедиях, водевилях. Для нее была написана роль Надежды в опере «Аскольдова могила». Но, пользуясь любовью публики и особенным вниманием Верстовского, «она сделалась настойчивой, своенравной и капризной, не знала и не хотела знать никаких театральных постановлений, которые для всех прочих артистов были обязательны; так, например, артист не имел права держать более пяти минут присланный за ним казенный экипаж, она же держала его по целым часам; все артисты были обязаны являться на репетицию непременно в назначенные часы, а она постоянно опаздывала; артист, провинившийся против этих правил, наказывался денежным штрафом, а ей никогда не было сделано и малейшего замечания»23.

21 февраля 1841 года Н. В. Репина «в расцвете сил и таланта» подала прошение об отставке с приложением врачебного заключения о том, что она «в продолжение многих лет весьма часто подвергалась ревматическим припадкам, боли в груди и кашлю с кровохарканьем, при довольно значительном расстройстве нервной системы, каковые болезненные припадки ныне усилились до того, что она, Репина, совершенно не имеет никакой возможности далее продолжать своей службы»24. Отставку Надежда Васильевна получила, но в связи с тем, что не выслужила положенных лет, пенсию ей назначили только в размере двух третей жалованья. Водевиль «В людях ангел — не жена» на сцене Малого театра 11 февраля 1841 года стал «заключительным аккордом» в ее актерской карьере. Согласно выданному Дирекцией московских театров аттестату, Надежда Васильевна служила «с примерным усердием, при отличном поведении, всегда приносила величайшую пользу Дирекции и была украшением сцены Московских театров. Государь император, оставаясь совершенно доволен ее игрой, всемилостивейше пожаловал бриллиантовые серьги. <…> По представлению господина директора императорских Московских театров всемилостивейше награждена <…> из кабинета Его императорского величества пенсионом по семи сот по шестидесяти два рубля по сороку копеек серебром в год и по расстройству здоровья от службы уволена»25.

21 апреля 1841 года в церкви святителей Афанасия и Кирилла на Сивцевом Вражке состоялось венчание А. Н. Верстовского и Н. В. Репиной. Перед венчанием они трижды — 6, 13 и 21 апреля — для выявления возможных препятствий к совершению таинства проходили в церкви опрос. Также ими были предъявлены необходимые документы: «Женихом — свидетельство о дозволении вступления ему, господину Верстовскому, в брак с означенной актрисой Репиной от директора Императорских Московских театров <…> Михаила Николаевича Загоскина. <…> Послужного списка копия. <…> Невестой — аттестат об увольнении ее от службы»26. Свидетели со стороны жениха — чиновник при московском генерал‑губернаторе В. П. Андронов, коллежский советник Н. П. Рунич, историк и литератор М. П. Погодин; со стороны невесты — меценат и коллекционер П. В. Нащокин, неоднократно упомянутый выше М. Н. Загоскин, музыкант, потомственный почетный гражданин П. И. Ребристов. Венчание совершал священник Михаил Тихомиров с диаконом Петром Шумилиным, дьячком Иваном Соколовым и пономарем Яковом Смирновым27.

По воспоминаниям Натальи Александровны Эшлиман (в замужестве Гейнац), внучатой племянницы композитора, Верстовские жили в добром согласии. Муж супругу боготворил и преклонялся перед ее талантом. «В доме Надежда Васильевна была царицей; она ни до чего не дотрагивалась. Алексей Николаевич даже сам заказывал обед, тем более что любил хорошо поесть. Он вставал в 8 часов утра, в 9 отправлялся в контору дирекции. По возвращении домой подходил к ручке жены, встававшей в 11 часов, и затем пили чай. Обедали в 2 часа»28.

Надежда Васильевна не любила ни принимать гостей, ни выезжать с визитами, ни читать, ни заниматься рукоделием — все это для нее было скучно и неинтересно. Алексей Николаевич официальные визиты тоже не жаловал, однако ценил дружеское общение, отмечая, что в жизни подобных минут, когда и сердцу привольно, и мыслям раздольно, случается немного. К тому же он вел активную деловую и личную переписку. Его послания отличались оригинальностью, самобытной манерой изложения мыслей и ровным, но неразборчивым почерком «при своеобразной орфографии и полном отсутствии знаков препинания». Обладая отменным чувством юмора, Верстовский некоторые события в письмах к друзьям излагал в форме анекдота. Вот, например, что он писал в Петербург графу С. П. Потемкину в апреле 1848 года: «На Масленице был знаменитый маскарад у графини Паниной. Одна зала была пожертвована зимнему саду — натаскали померанцевых и лимонных дерев — построили в камелиях грот — а за гротом посадили на карачки мужика, который щелкал соловьем, а по временам квакал перепелкой, переползая от одной кадки за другую. Под лавровыми огромными деревьями устроена была большая лохань, и в ней пущены были стерляди с ершами — которые от жару сами собой приготовились к ухе, которую одни хозяева и раскушали, а гостям доставались одни только брызги от трепетанья рыбищ, портившие туалет дамский в проходе садом при танцах. Кто же сему поверит, что все это без всякого преувеличивания сотворяется в Москве в нашем брезгливом и неугомонном веке»29. Или князю В. Ф. Одоевскому 7 марта 1856‑го: «При всем уединении моем, Московские пиры вытащили меня на праздники прибывшим Севастопольским героям, которых Москва закормила, запоила и едва ли бесконечными спичами не усыпила. До того разболтались, что уже кондитеры и подрядчики парадных обедов спрашивают: “Какой обед прикажете — с Погодиным и Шевырёвым? Или без профессоров?”»30.