Митюшины‑старшие приехали из деревни Карачево (тогда еще Мос­ковской губернии, но позже вошедшей в Тульскую область): в 1920‑х годах у них забрали дом и скот в сельскую общину, и они отправились в поисках лучшей доли в столицу. Им приглянулся дом с сараем, в котором имелась возможность держать лошадей. Митюшины постепенно, по комнате, выкупили первый этаж дома № 8 по 2‑й Бауманской улице — видимо, были зажиточными крестьянами, если смогли поселиться в Москве и успешно вести свой «бизнес» — ломовой извоз (по‑современному — грузоперевозки). Мама не любила вспоминать те годы: в марте 1935‑го арестовали трех старших братьев Митюшиных. Одного — Алексея — сразу отпустили: у него обнаружилась последняя стадия туберкулеза («не жилец»), а Андрея и моего деда Гавриила судили. Приговор по тем временам оказался достаточно «нежный»: «три года ИТЛ и пять лет исправительных работ на химпроизводстве». Я имела возможность посмотреть дело Гавриила в 1992 году. Было очень тяжело читать в графе «семейное положение»: жена — Митюшина Ольга Прохоровна, 34 лет, дети: Лидия — 7 лет, Александр — 5 лет, Виктор — 3 лет. Бабушка моя, та самая Ольга Прохоровна, сразу же отправилась выручать мужа и… оказалась в психиатрической лечебнице («Канатчикова дача», ныне знаменитая «Кащенко»). Я могу только предполагать, что там произошло и почему детей не отправили в казенное учреждение: весь этаж в доме занимали родственники. Может быть, бабушка и дедушка оформили опекунство? Или многочисленные дяди и тети? Но мама утверждает: они — дети, оставшиеся без мамы и папы, — сильно голодали, а родственники даже не смотрели в их сторону. Семилетняя Лида (моя мама) водила братьев в детский сад, где мальчиков кормили три раза в день, а вечером стирала их одежду (один писался, другой — страдал «медвежьей болезнью») и рано утром утюгом досушивала еще влажные штанишки. Когда мы с мамой уже в 1960‑е годы читали книгу В. Гюго «Отверженные», я даже не подозревала, что, рыдая над участью Козетты, она вспоминала себя. В доме на 2‑й Бауманской не было ни водопровода, ни канализации. Девочке приходилось таскать воду из уличной колонки, чтобы согреть ее — поднимать тяжелое ведро на печь, а потом выносить уже грязную воду и выливать в канаву — на все это требовалось немало сил. Погладить — значило набрать углей в огромный утюг и просушить им единственный имеющийся у каждого штопаный‑перештопаный набор одежды. Я спрашивала: а как же родные тетушки? А бабушка? Почему не помогали? Выяснилось: все они считали виновницей ареста Лидочкину маму, жену Гавриила, которая в это время «благополучно отдыхала в психушке». Позже та девочка Лида успела познакомиться с судебным делом своего отца и узнать, была ли ее мама, Ольга Прохоровна, доносчицей. Мы вместе с ней читали это дело. В нем были подшиты восемь листков — «характеристики» соседей Митюшиных на деда. Из них семь представляли собой попросту пасквили. Лишь один человек — Трофим Синицын — характеризовал деда положительно: мол, трудолюбивый, спокойный, веселый, никогда не откажет в помощи. «Сочинение» же Ольги Прохоровны в деле и вовсе отсутствовало. Тогда машина репрессий только набирала обороты, и Гавриилу, как сказано выше, повезло: он провел три года в ИТЛ на лесоповале, получил направление на химзавод куда‑то на Север, после чего написал просьбу перевести его на такой же завод, но в Сталиногорск (ныне — Новомосковск Тульской области), поближе к месту рождения. Там и встретил Великую Отечественную войну. Попросился на фронт добровольцем, попал в штрафбат, а в августе 1942 года Ольга Прохоровна получила извещение, что ее муж пропал без вести. Интересно, что в январе 1942 года бабушка со своими сыновьями Шуркой и Витькой оказалась в деревне Карачево, на их с мужем родине, где они росли, встречались, сватались, венчались… Ольга Прохоровна с началом войны уехала в эвакуацию к своим родным — там жили ее мама и сестры — еще и потому, что была на сносях. За это на нее еще больше ополчились родственники Митюшины: и доносчица, и предательница, и изменщица… Бабушка не могла им признаться, что как‑то в конце апреля 1941 года к ней ночью пробрался ее ссыльный поднадзорный муж — прискакал на лошади, которую взял у цыган и которую обещал вернуть к утру. Любил дед Гаврила лошадей, поэтому и свел знакомство с местными цыганами — приходил после заводской смены в табор «погужеваться с коняшками». Душа просила — всю жизнь то конюхом у отца в деревне, то ломовиком на московском извозе, то возчиком в ЦАГИ — в архивном деле в анкете указано последнее место работы: после запрета на частное предпринимательство в 1933 году устроился возчиком «вместе со своей лошадью и собственным полком» (телегой для грузовых перевозок с сезонной сменой колес на полозья и обратно).

Так вот, в последних числах января 1942 года родилась у бабушки дочка Женечка. Бабушкина бездетная сестра попросила оставить девочку ей: у тебя вон целых трое, а у меня будет одна-единственная, худо‑бедно, но в деревне‑то найду и молочка, и хлебушка, а ты как с четырьмя голодными ртами в Москве выживешь? А тут и известие о пропаже кормильца: ведь думала, вернется — будет легче. Так и уехала Ольга Прохоровна в Москву без дочери. Одиннадцать лет Женя жила в деревне, видела часто навещавшую маму с гостинцами, но душой тянулась к другой «маме» — своей тете. Как говорится, не та мать, что родила…

Лида, старшая дочь Ольги и Гаврилы, моя мама, пошла в первый класс в новую, построенную в 1934 году, школу. Здание и поныне стоит по адресу: улица Фридриха Энгельса, 21А, и, по иронии судьбы, в нем находится факультет русской филологии университета, где я работаю уже больше 30 лет. Лидия Гавриловна вспоминает школу с восторгом: паркетные полы блестели как зеркала, огромные окна впускали много солнечного света, на каждом этаже — обилие зелени, за которой ухаживали дежурные классы. Учителя строгие, но вежливые… Училась Лида легко, получала всегда отличные оценки. Что хорошо запомнилось — колоссальное отличие условий жизни в семье и обстановка в школе. «Я же говорю — дворец! — у мамы перехватывает дыхание. — А вот дома у одноклассников — тесно, темно, чаще грязно, чем чисто, в общем, мрак!»

Бабушка Ольга знала грамоту: в своей деревне Карачево окончила церковноприходскую школу, открытую еще в начале XX века помещиками Вешняковыми при местном храме. Была искренне верующей, истово читала церковные книги, регулярно посещала Богоявленский (Елоховский) собор, который в советское время не закрывался. Мама же старалась подольше оставаться в школе или почаще бывать в библиотеке‑читальне имени А. С. Пушкина — по мнению мамы, еще одном «дворце», находившемся за собором на улице Спартаковской, 9. Она бегала туда практически каждый день — и читать, и помогать библиотечным работникам. Старалась приобщить и братьев к библиотеке, но мальчишкам ближе казалась атмосфера улицы.

В тяжелые годы войны, когда Ольга Прохоровна с братьями уехала в деревню, Лида училась и посменно работала на Московском заводе счетно‑аналитических машин имени В. Д. Калмыкова (улица Красносельская, 35). В 1941 году завод перешел на выпуск пистолетов‑пулеметов. Школа три раза в неделю отправляла туда старшеклассников подменять пожилых рабочих у станков. В другие дни мама продолжала с удовольствием помогать в библиотеке — в частности, получала задания читать газеты, журналы, книги раненым бойцам, над которыми библиотека шефствовала. Там же выучилась печатать на машинке, выполняя иногда работу секретаря, ушедшего на фронт. Это ей пригодилось после войны: окончив десятилетку, мама устроилась машинисткой в небольшую машиносчетную контору. Когда я спрашивала, почему отличница Лида не поступила в вуз, мама уклонялась от ответа и только в начале 1990‑х годов перед посещением архива на Лубянке рассказала, что, подав в 1946 году заявление в МОПИ имени Н. К. Крупской, получила отказ как «член семьи врага народа». То же повторилось и при попытке поступить в Библиотечный институт.

Мои родители познакомились в 1950 году в Военно‑морском министерстве СССР (недолго существовало по адресу: Спартаковская улица, 2б; сейчас в отреставрированном здании располагается магазин «Ароматный мир»). «Звезды сошлись» летним днем 1950 года: мама только‑только устроилась туда в машбюро, а папа явился за назначением, тоже только что получив звание капитан‑лейтенанта. Лидия и Станислав увидели друг друга в коридоре — и это была любовь с первого взгляда.

Как же мама — «дочь врага народа» — могла оказаться на службе в столь серьезной организации? В небольшой конторе, куда ее взяли машинисткой, она очень скоро зарекомендовала себя с самой лучшей стороны, и через несколько лет довольная работой мамы начальница предложила ей перейти в машбюро Военно‑морского министерства — там срочно искали замену провожаемой на заслуженный отдых старой машинистке. Тогда Лидии пришлось поведать начальнице подробности своей анкеты и поделиться связанными с этим опасениями. Но та не удивилась, не осудила, а дала совет: не писать про отца ничего, кроме того, что он без вести пропал на фронте («Ты же могла и не знать, что его осудили по 58‑й статье, — тебе же семь лет тогда было!»). И попытка обернулась удачей — Лидию приняли в Министерство и даже после месячного испытательного срока перевели на должность заведующей машбюро!

Лидия и Станислав со дня знакомства строили планы будущей совместной жизни, но он получил назначение в Керчь, а она не могла решиться на переезд к нему. Как расстаться с Москвой, с хорошей работой в столь престижном месте? Однако законы драмы неумолимы. Кульминация пришлась на первый мамин день в новой должности: через час после начала рабочего дня в машбюро явились начальник отдела кадров, начальник Первого отдела и представители общественных организаций, прошли сквозь ряды машинисток, и в наступившей тишине прозвучал вопрос: «Как вы, Лидия Гавриловна, посмели скрыть информацию о вашем отце, который был осужден по 58‑й статье?» Мама до конца своих дней не могла забыть пережитого позора. Следуя по коридору в сопровождении разгневанного начальства, думала только об одном: только бы хватило сил не зареветь, не упасть!

Лидия понимала, что может испортить карьеру возлюбленному, и вечером все ему рассказала — и об отце, и о «допросе» в Первом отделе, и об увольнении. Но Станислава это не смутило, и через две недели они вместе прибыли в Керчь, где молодому офицеру предстояло осуществлять воен­приемку на кораблестроительном заводе. Для устройства на работу Лидии требовалась прописка, но потерять статус москвички ей представлялось нежелательным, и она воспользовалась своим правом жены офицера не работать, чем московскую прописку и сохранила. Так звучала «официальная» версия для всех, для себя же супруги понимали: Лидии лучше «не высовываться».