«Я остался в чужой Москве — с семьей и без заработка», — констатирует в 1926 году свое бедственное положение один из героев настоящего выпуска — уроженец Воронежа писатель Андрей Платонов. Спустя несколько лет образ чужого, мучительного города войдет в плоть и кровь, пожалуй, самого страшного романа Платонова — «Счастливая Москва». «Счастливая Москва» — не о Москве‑столице (хотя и о ней тоже). Москва в заглавии — имя женщины, революционной сироты. Не умея одолеть своего сиротства, она «ложилась животом на подоконник, волосы ее свисали вниз, и слушала, как шумит всемирный город в своей торжественной энергии и раздается иногда голос человека из гулкой тесноты бегущих механизмов». Чужой и чуждый и «всемирный» город, где человеческий голос глохнет и теряется в ущельях улиц. Город вавилонского смешения: комсомольцы строят метро (и на этом строительстве счастливая Москва Честнова теряет ногу), старухи торгуют «пирожками… согретыми в чугунах под ватными пиджаками покойных мужей‑стариков», а «намогильными камнями прошлых людей» вымостили тротуары (см. статью Е. В. Антоновой «Москва в жизни и произведениях Андрея Платонова).

В свое время роман «Счастливая Москва» наделал шума — впрочем, не так уж и много, поскольку был опубликован уже на излете той краткой эпохи, в эпилоге которой читающая Россия превращалась в Россию дичающую. Я хорошо, хотя и детски, помню это время, с киснущими под ногами картонками первых рынков, с «комками» и безногими инвалидами в тельняшках — «дай Бог здоровья, кто сколько сможет». Над Москвой, казалось, были вечно разлиты скучные (вот еще одно любимое платоновское определение), непроницаемые ноябрьские сумерки, в которых зудели школьные лампы дневного света. А под ними усталые женщины‑педагоги — и кто осудит их, что они срывались на крик, — сеяли в нас, вчерашних октябрятах, так и не ставших пионерами, «разумное, доброе, вечное», разуверяясь с очередной невыплатой — да и выплатой тоже — жалованья в возможности первого, второго и третьего.

Но — обращаясь к фразе других классиков (бес уже ногу сломит, кто именно — Визбор ли, Сухарев ли — внес ее в текст, напеваемый под гитару в конце самой известной советской мелодрамы), «Москва видала всякое». И Москва, и Россия, и все мы, в которых живут поколения, навидавшие­ся такого, от чего поседел бы любой швейцарец, нет‑нет да и напомним себе: «И не такое бывало». И учитель — учить, лекарь — лечить, писатель — писать, электрик — тянуть проводку. «И не такое бывало», — говорили нам наши старшие, разумея войну (а им, несомненно, говорили то же самое их старшие о революционной разрухе). «Девяностые пережили», — говорим мы сейчас тем, кто младше нас, а порой, «в минуту жизни трудную», и самим себе. И жизнь идет, и что‑то мы делаем, и что‑то у нас даже получается.

«Бог не в бревнах, а в ребрах», — гласит пословица, разумея, что церковь — не здание с иконостасом, а люди, предстоящие по обе стороны иконостаса Богу. Так и город как образ цивилизации — не в камнях (хотя и камни дороги нам — об этом один из материалов этого номера, посвященный воссозданию храма Христа Спасителя), а в людях. В тех, кто трудится, служит, созидает — порой в самых неподходящих бытийных и бытовых условиях. И в первую очередь им, труженикам Москвы, посвящен наш январский номер. Иные из них здравствуют и продолжают работать, иные уже завершили свой путь по московским улицам и переулкам, оставив след в науке, искусстве, в благодарной памяти Москвы. Кто‑то из них родился здесь, кто‑то был Москвой усыновлен. Обогрела в конце концов Москва и Андрея Платонова, оделив его «жизненной площадью» по тому же самому адресу, куда он когда‑то приехал, впервые попав в столицу. Отсюда, с Тверского бульвара, 25, он уходил в 1941 году добровольцем на фронт — на защиту Москвы. Отсюда был в 1951 году увезен на Армянское кладбище — лечь в московскую, столь неплодородную в воронежском смысле, землю.