Главная канализационная насосная станция у Новоспасского моста.
1913–1914 годы

Московский обыватель начала минувшего столетия, открыв поутру свежую газету, мог быть почти уверен, что среди разнообразных заголовков он наверняка встретит и такой: «Заявление Н. А. Шамина». А из заметки узнает, что в Москве грядет очередной юбилей. И всех‑то помнил этот вездесущий Шамин, присяжный опекун знаменитых москвичей от Ромула до наших дней, как называли его мос­ковские хроникеры. Вот минуло 25 лет, как кто‑то из великих ушел в мир иной, а у кого‑то круглая дата; одному давно пора надгробие отреставрировать (забыли, совсем забыли, а ведь его знала «вся Москва»!), а в память о другом мемориальную доску на доме, где он жил, установить.

«Сверх меры заботливый в сфере исторических напоминаний, Шамин в этом отношении даже несколько вреден Москве, — писала о нем в 1916 году газета “Копейка”. — Он развратил целое поколение ее общественных деятелей, приучив их к беспечности и лени: “Будем спать спокойно, Шамин в свое время разбудит!” Шамин — юбилейная нянька городского управления».

Трудно не заметить в этих словах легкой иронии, которая объяснялась тем, что многие москвичи считали его чудаком, докучающим городским властям «историческими напоминаниями». «Опять Шамин заявление сделал», — смеялись они, передавая друг другу последние городские новости. Допускаю, что наш герой вполне мог стать персонажем целой серии мос­ковских анекдотов, но что‑то мешало этому, и это «что‑то» было не чем иным, как признанием его заслуг перед родным городом. И не грустный ли парадокс нашей истории, что имя того, кто столько сделал для сохранения памяти о наших знаменитых земляках, ныне прочно забыто, так что его не встретишь даже в специальной москвоведческой литературе?

Николай Андреевич Шамин родился 3 декабря 1862 года в одном из самых московских районов — на Таганке. Его отец, Андрей Родионович, имел собственное, вполне доходное скорняжное дело. Мечтая о том, чтобы сын продолжил его, Андрей Родионович отдал Николку в городское Рогожское училище, находившееся на Алексеевской улице.

Вечерами отец старался загрузить сына работой, благо от заказов отбоя не было. Тот не перечил, но при всяком удобном случае сбегал из дому на занятия драматической школы П. М. Неведкина. Актером Шамин не стал, но любовь к театру сохранил на всю жизнь: в 1910‑х годах организовал рабочий театр при Рогожском народном доме, а затем театр на Городских бойнях, который, несмотря на свое отнюдь не поэтическое название, пользовался большой популярностью, особенно среди местного населения.

Но еще притягательнее для Николая Андреевича был мир литературы. Сочинять рассказы он начал довольно рано, причем сюжеты брал из окружающей его действительности: пьяница‑мастер измывается над малолетним подручным, суфлер жалуется случайному знакомому на загубленную жизнь, юноша мечтает о славе... Строго говоря, это были не рассказы, а скорее сценки из жизни, однако не будем углубляться в их художественный анализ, тем более что имя Шамина, будь оно включено в табель о рангах русской литературы, наверняка затерялось бы в самом его конце.

Листая пожелтевшие номера «Ремесленной газеты», «Ремесленного голоса», «Ремесленного дела», «Современных известий», я испытывал чувство первооткрывателя, находя в них рассказы и очерки Н. А. Шамина, в которых, несмотря на отсутствие у него особого литературного дара, передан неповторимый колорит сгинувшей, как Атлантида, старой Москвы.

«Пройдет каких‑нибудь двадцать‑пятьдесят лет — кто вспомнит о нашем отце? Кто помнит о живущих до нас, страдающих?» — восклицал герой некогда известной, а сегодня совершенно забытой повести писателя И. Ясинского (она называлась, как и пьеса А. П. Чехова, «Три сестры», но появилась значительно раньше). Действительно, как же тяжело смириться с тем, что уходят не только люди, но и сама память о них! Единственное утешение, что всегда найдутся подвижники, которые попытаются связать нити, соединяющие прошлое и настоящее. Николай Андреевич принадлежал именно к таким людям.

Москва была его домом, в котором он ощущал себя рачительным хозяином. Ах, если бы сегодняшним народным депутатам хотя бы часть его энергии, пробивной силы, умения доводить начатое дело до конца!

Как‑то один из ремесленников пожаловался, что не может попасть в театр на Введенской площади, так как «барышники» скупают все билеты и перепродают их по завышенным ценам. Шамин тут же написал сердитое письмо городскому голове В. М. Голицыну, потребовав принять «самые решительные меры». И они были приняты буквально за считанные дни. Голицын связался с А. А. Бахрушиным, заведовавшим Введенским народным домом, и тот выделил для Общества московских ремесленников бесплатные билеты. Вообще Николаю Андреевичу в силу его происхождения и воспитания интересы ремесленников были очень близки.

В 1902 году он был избран председателем Общества ремесленников и в этом качестве показал себя с наилучшей стороны: организовал кассу взаимопомощи, выпустил воззвание с призывом организовывать союзы ремесленников, в котором провозгласил «необходимость ликвидации каст и сословий», потребовал изменения паспортной системы. Шамин, кстати, был неутомимым борцом за полную отмену паспортной системы, которая, по его словам, унижает человеческое достоинство.

8 июля 1909 года Москва отметила 25‑летие общественной деятельности Н. А. Шамина. В его адрес пришли десятки телеграмм от различных обществ, организаций и частных лиц с теплыми словами благодарности за заботу о благе родного города. Вот далеко не полный перечень того, что было сделано Шаминым ко дню юбилея только в Рогожско-Симоновском районе. По его инициативе здесь была открыта библиотека имени В. О. Ключевского на 2‑й Рогожской улице (впоследствии переименованной стараниями Шамина в Библиотечную улицу), построено новое здание городского ремесленного училища, устроены родительский приют на Болвановке и приют на 50 коек для беспризорных девочек, приведены в порядок Спасские городские свалки, освещены многие темные углы Таганки, проведены новые линии трамвая.

Став гласным городской думы, Николай Андреевич использовал ее трибуну для осуществления новых идей. Он выступил с призывами срочно укрепить берег реки Москвы в Крутицах, построить на месте старого деревянного новый каменный Новоспасский мост, открыть дополнительные мясные и булочные лавки, муниципальные аптеки. Предвижу замечание: если, например, открытие библиотеки можно напрямую отнести к заслугам Шамина (он подарил и свои книги), то трамвайные линии он сам, что ли, проводил, мост — сам проектировал и строил? Невелика заслуга — инициа­тива. Не скажите! Ведь вначале всегда было слово… Да и на каких весах взвесить то время и силы, которые отдавал Шамин, обивая пороги инстанций, доказывая острую необходимость предлагаемых им мер, собирая средства у местных толстосумов.

А кто заставил его добровольно взять на себя роль «юбилейной няньки Москвы», повлекшую за собой огромный объем работы? Только чтение пространного списка знаменитых москвичей, присланного Шаминым в городскую управу и составленного им по архивным источникам и рассказам старожилов (где приводились даты ближайших юбилеев и адреса, по которым проживали в разное время юбиляры), заняло бы никак не менее часа.

Первую строчку в нем заслуженно занимал А. С. Пушкин. До сих пор, несмотря на достаточно убедительную находку С. К. Романюка, не утихают споры по поводу того, где же все‑таки родился великий поэт. Во времена Шамина они были наиболее бурными, хотя мемориальную доску с указанием того, что именно здесь появился на свет Пушкин, еще в прошлом веке установили на доме Ключкиных в Лефортове. Шамин же упорно называл другой адрес — дом Скворцовых на Немецкой улице. Свой приоритет в этом вопросе он отстаивал более 30 лет. В его архиве сохранился любопытный документ, датированный 5 февраля 1929 года, в котором тогдашний владелец дома № 40 по Немецкой улице И. Ананьян письменно присягал в том, что в 1910 году «ходил с Шаминым в церковь Богоявления в Елохове, где он получил копию выписки из метрической книги о дне рождения А. С. Пушкина». С тех пор Шамин буквально на каждом углу утверждал, что именно он открыл подлинное место рождения Пушкина, хотя запись в Елоховской церкви была обнаружена задолго до него, еще в 1879 году. Но если Шамину это незнание можно было простить, то объяснить происхождение справок, подтверждающих первенство пушкиниста‑любителя (выданных ему И. Грабарем и писателем Г. Чулковым, автором известного в свое время романа «Жизнь Пушкина»), довольно трудно.

На этом история взаимоотношений нашего героя с Пушкиным, однако, не заканчивается. В год 100‑летнего юбилея со дня рождения поэта Николай Андреевич предложил переименовать Страстную площадь в Пушкинскую. Получив отказ, он возвратился к этой идее спустя четыре года, но городские власти остались непреклонными: «Страстная площадь, или площадь Страстного монастыря, вошла во всеобщее употребление, и потому ее переименование было бы неудобным».