От публикатора

Мне не раз уже приходилось на страницах «Московского журнала» рассказывать о выдающихся мастерах отечественной анималистики. Сегодня хотелось бы дать слово самим представителям этого замечательного жанра изобразительного искусства, опубликовав фрагменты эпистолярного наследия двух признанных классиков — живописца, скульптора Алексея Никаноровича Комарова (1879–1977) и графика, скульптора, мастера декоративно‑прикладной пластики Дмитрия Владимировича Горлова (1899–1988). Часть писем хранится в моем личном архиве, часть любезно предоставили мне внучка А. Н. Комарова Марина Львовна Хлебникова
и художник Валерий Васильевич Симонов (послания к нему Д. В. Горлова). Тексты печатаются с незначительными сокращениями; ряд мест потребовал опять же незначительной редакторской правки. Поскольку не все письма датированы, расположены они не в хронологическом порядке, а в таком, который позволил по возможности придать подборке в целом некую сквозную сюжетность.

А. Н. КОМАРОВ — Д. В. ГОРЛОВУ

Дорогой друг! Насчет ангины не волнуйся. Никакой ангины у меня не было. Прополоскал какой‑то дрянью, и все прошло. Вчера подкатили ко мне два репортера «Коломенской правды» и поздравили меня с высокой наградой, со званием народного художника РСФСР. Я, конечно, страшно возгордился и приказал называть меня «Ваше превосходительство». Сижу в кресле и прямо пухну от гордости. Есть слух, что книга Левашова1 вышла, но ни книги, ни самого Левашова я не вижу. Сижу и смотрю в окно — «Люблю я пышное природы увяданье…». Нат. Ал.2 говорит, что надо подготавливать последнюю персональную выставку. Надо подготовить картинки и акварели, надо хлопотать о помещении, о каталоге, об афишах.

У тебя это вышло очень хорошо, а вот у меня выставка прошла как‑то боком, и о ней решительно никто не знал. Теперь у меня накопилось порядочно новых картин, и мне кажется, что ее состав лучше, чем тот, старый. На той выставке было несколько картин явно слабых, надо постараться, чтобы на этой их не было. Очень жаль, что это письмо не было увезено в Москву, куда только что уехала Н. А. Оно, конечно, запоздает, и я боюсь, что оно не застанет тебя. Я радуюсь за тебя и завидую. С каким бы удовольствием я поехал в Асканию Нову3. Хотя состав зверей там не моего романа, но все же очень интересен. А сейчас буду приниматься за новую картину «Лоси». Медведей у меня целая куча, рысей тоже, а вот теперь примусь за лосей.

До свидания, дорогой! Крепко обнимаю вас обоих4 и желаю Вам радостного и удачного путешествия. Целую.

А. Комаров. 13.X.72.

Дорогой мой! Поздравления с днем рождения и ангелом надо забыть. Я это делать не в состоянии. Я и свой день рождения никогда не помню, и уж подавно не могу помнить, кто и когда родился. Вообще, мой красавец, не затрудняй себя поздравлениями и т. п. У нас и без этого дел хватает под завязку. Я делаюсь стар, и мне больше всего нравится сидеть перед печкой и смотреть, как в пламени пляшут саламандры. Сидеть и думать или смотреть в окно на синичек. Меня огорчает, что ты часто подхварываешь. Может быть, тебе надо иногда для поднятия тонуса рюмку коньячка? Я это иногда проделываю.

Целую, обнимаю вас обоих. На обороте я написал стишки. Стишки пишу в минуты безделья. За них, конечно, я буду лишний раз поджариваться на сковороде.

Лениво падают снежинки,

И сад, и кровли — все бело.

Ко мне ведущую тропинку

Пушистым снегом замело.

Это не фунт изюма…

Твой А. Комаров. 1.XI.73.

Давно я собираюсь написать тебе хорошее письмо, дорогой Дмитрий Владимирович. Хорошее, бодрящее и веселое, но одно дело мечтать, другое — сделать. В меня влили такое количество всякой дряни, что теперь от меня разит за километр серной кислотой. Я вижу, что написать что‑нибудь веселое — мне думать нечего. Моя муза, отравленная лекарствами, кисло улыбается — и только. Недавно она ощенилась вот этим: На самой макушке сидела кукушка. С вершинки высокой ей видно далеко — Видна ей избушка, в окошке старушка — И просит старушка: «Скажи мне, кукушка, Пора мне в могилку, пора или рано, скажи без обмана». Кукушка кричала, старушка считала. Считала, считала, а пальцев‑то мало — и сбилась со счета. Вот то‑то!

Я радуюсь, что ты творишь. Я бы охотно прислал тебе хороший березовый чурбан5, но почта его не примет — так он и будет стоять в беседке до лучших времен. <…> С месяц тому назад я здорово закис, слабость, кашель и полное отсутствие желания что‑нибудь делать. Дня два я лежал в постели. Тут появился доктор и начала меня пичкать всякой дрянью. На удивление, я это вынес, и теперь меня выводят на солнышко и сажают на медвежью шкуру в кресло. Я покорно сижу и смотрю, как играет Мурзик с Варягом6. Так я сижу около часа.

Зима проходит, а я не сделал ни одного путного рисунка. Это меня огорчает. Я отложил для выставки анималистов одиннадцать рисунков. Ты будешь принимать их — так забракуй не все — оставь парочку. Обнимаю и целую вас, мои милые друзья.

А. Комаров. 25.II.74.

Дорогие мои Горлинки!

Благодарю за посланный поцелуй, который дошел до меня еще очень теплый и дружеский. А вот написать Вам веселое письмо я, пожалуй, не смогу. Погода мрачная, кислая… Даже канарейки сидят, повесив носы, и над чем посмеяться — не знаю. Смех — дело серьезное. Вот кто‑то советует паяцу смеяться над разбитой любовью. Никогда бы мне не пришло в голову, что разбитая любовь — такая забавная и смехотворная штука. Были времена, когда я сам разбивал свою любовь, но чтобы я веселился, глядя на осколки любви, — этого не было. <…>

Поговорим лучше о температуре. Я свою температуру не меряю, пульс я поискал и не нашел. Ну вот какая температура у блохи? А ничего — живет. А вот у колибри 45 градусов — и тоже живет. Лучше не обращать на нее внимания. И тоже надо знать, где измерять… Если станешь мерить в ногах, то получишь ноль градусов, а вот живот теплый. Нос иногда теплый, иногда морозный. Вот и узнай температуру. Но все же слушайся своего ангела‑хранителя7 и поступай по его указаниям.

Выпал снег, и стало посветлей. Надо бы рисовать, а я… Я сижу и греюсь у печки и смотрю, как танцуют в пламени саламандры…

Ну вот я написал Вам кучу всякой чепухи, и Вы ни разу не улыбнулись. Для чего я все это писал? Хотел Вас позабавить, а не вышло. Виноваты погода, виновата моя немощь, температура и пр., и пр.

До свидания, мои милые Горлинки. Целую крепко и выпиваю за ваше здоровье настойку «медвежьего ушка»8.

А. Комаров. 23.XI.74.

Дорогие друзья!

У каждого возраста — свои игрушки. Теперь у меня забава — канарейки. Вот вынь да положь красную канарейку. У меня 8 канареек, а красной нет. А ведь у кого‑то красные канарейки, и мне надо раздобыть хотя бы одну. Канарейки поют — погода чудесная, а я сижу читаю и все никак не соберусь с духом и не возьмусь за кисть. Желание есть, а сил нет. <…> Вчера племянница Лида привезла из Калинина свежесдохших карпов, и я с удовольствием съел головку жареного карпа. Вот так и живу. Моя муза стала стара, и главное ее занятие — дремать. Сидит в кресле и дремлет. А я без нее что могу? Ничего! Радуюсь за тебя, дорогой мой! Работай — без работы нет жизни. Твой друг старый хрыч

А. Комаров. 27.IX.75.

Крепко целую обоих!

Бон жур, мон шер ами Дмитрий Владимирович! Каман ву порте ву9? Ты, конечно, работаешь, а я ровно ничего не делаю. Смотрю на своих канареек и на снегиря и не собираюсь что‑нибудь нарисовать. Снегирь ходит по столу и старается вырвать у меня из рук письмо к тебе. Снегирек очень красивый и такой гладенький — перо к перу, как выточенный.

Посылаю тебе старинный рисунок — теперь я так не могу нарисовать — глаза стали плохи. Целую и обнимаю вас обоих. Будьте здоровы. О ревуар! Твой друг А. Комаров.

23.XII.75.

Поздравляю с наступающим Новым годом! Пиши, как живешь.

Дорогой друг! История с Нат. Ал. еще не закончена10. Она до 25 марта будет носить гипсовую повязку и все делать только левой рукой. У нее оказалась сломанной лучевая кость, а эта кость очень плохо заживает. Шура11 теперь работает нянькой за нами двоими и, кроме того, [выполняет] все работы по дому. Наташа чувствует себя хорошо и все мечтает, когда ей снимут гипс. Вот такие дела.

Теперь пиши мне более подробно, что это за зверь — валтуси12, и где он живет и какого он цвета. Я такого не знаю. Собрался было написать тебе стишки, да боюсь, ты не улыбнешься. А может быть, улыбнешься? Ну, слушай:

Темен лес дремучий.

Тропочка в лесу.

Я на всякий случай

Пистолет несу.

Вот он, здесь, в кармане

У меня лежит.

От него в испуге

Любой зверь бежит.

Страшен зверь могучий,

А мне горя нет.

Вот, на всякий случай,

Вот он, пистолет,

Хоть и не заряжен…

Ладно. Наплевать.

Я ведь не умею

Из него стрелять
       (тут надо улыбнуться).

У меня в мастерской летает снегирь. Он чувствует себя прекрасно, и я любуюсь им. <…> До свидания, целую. Митревну13 поздравляю с 8 марта.

Дорогой Дмитрий Владимирович! Получил мое «Детство» и два рассказа14. Буду иллюстрировать. Рисунки будут штриховые. Скрепя сердце придется отдать С. С.15 твоего бизона16. Мне он очень понравился; он полон жизни и юмора. <…> Дорогой мой! Я думаю, что в твоей болезни виноваты мы — твои корреспонденты. Я завалил тебя письмами, а ты, по своей деликатности, отвечаешь на каждое. Это и утомительно, и разорительно. Спасибо за рысенка — он очень мил и в нем много детства. Спасибо также за план Тарусской картинной галереи17. Я не видал оригиналов Рачёва18. Мне кажется, что причислять его к лику анималистов нет оснований. Он рисует людей с головами зверей. И головы зверей у него всегда одни и те же. Я бы его картинки перевесил в другой зал. Тут нужен Никольский, Белашов, Трофимов19 и другие присяжные анималисты. У нас в России с моей и Ватагинской20 легкой руки развелось скромное и трудолюбивое племя анималистов, а за рубежом такого племени совсем нет. Правда, в Англии есть художники, хорошо знающие лошадь и собаку. Других зверей они не беспокоят. Ну, до свидания, дорогой, целую, обнимаю вас, Горлинок.

А. Комаров. 18.II.73.