Мусины-Пушкины в Золине (Зеленовке). 1892 год

Есть в Москве три переулка с очень похожими названиями: Кривоарбатский, Кривоколенный и Кривоникольский. Первый — близ Арбата, с нечетной его стороны, второй — в районе Мясницкой улицы, третий — рядом с Новым Арбатом, примыкает к Серебряному переулку. Бывало, таксисты путали эти переулки и везли совсем не туда. А еще раньше так же терялись дореволюционные извозчики, услышав адрес: Кривоникольский, 3. Тогдашний хозяин дома граф Всеволод Юрьевич Мусин-Пушкин вспоминал: «Я в первый раз был в этих домах (причина употребления здесь множественного числа прояснится далее. — А. Р.-К.) в 1901 году, когда мама привозила брата Бориса и меня держать вступительные экзамены в высшие учебные заведения. Помню, мы с мамой едва нашли эти дома в запутанных переулках Арбата. Извозчик упорно вез нас в Кривоарбатский пер., а когда там домов наших не оказалось, уговаривал ехать на Мясницкую, в Кривоколенный».

Однако позже в нашей семье упомянутый адрес прекрасно знали, поскольку постоянно навещали здесь, в квартире № 4, тетю Аниту, как все мы звали вдову графа Анну Павловну Мусину-Пушкину. Правда, после его смерти она предпочитала чаще, чем в Кривоникольском переулке, бывать у сестры — тети Шуры. В гостеприимном и хлебосольном доме Александры Павловны Второвой, жены профессора-химика М. Н. Второва, всегда находил приют кто-нибудь из родных этого семейства. После войны в этом доме поселилась и наша семья, приехавшая из эвакуации.

Здесь, на окраине Москвы, в местности под названием Соломенная Сторожка, в безмятежной дачной обстановке забывались житейские тревоги. Тетя Анита выбиралась сюда иногда на несколько дней. Это была серьезная дама, чем-то напоминавшая Фаину Раневскую: с такой же прической, высокая, всегда на каблуках, много курила, попивая крепкий кофе, говорила низким голосом и очень любила подтрунивать над нами, подростками. Мы немного ее побаивались и стеснялись. Казалось, что и тетя Шура, не предпринимавшая никаких дел без одобрения старшей сестры, тоже робеет перед ней. Возможно, во всем этом играла свою роль и «графская», по мужу, фамилия тети Аниты — Мусина-Пушкина… Между тем бояться ее совершенно не стоило. На самом деле она была вполне доступной и родственной. Любила раскладывать пасьянсы и как-то даже показала мне «Косынку» и «Порт-Артур». Однажды привезла настольную игру «Скачки», где требовалось кидать кубик и переставлять фигурки картонных лошадей, и мы все с увлечением играли — так же, как и в настольный крокет, тоже привезенный тетей Анитой из дома в Кривоникольском. А незадолго до смерти, году в 1955-м, в той же Соломенной Сторожке она достала с антресолей старинного шкафа какой-то длинный предмет в черном чехле, стерла с него вековую пыль и, осторожно протянув его мне, тихо сказала: «Вот, возьми, — хочу, чтобы это осталось в вашей семье. Это я хранила как память о Всеволоде Юрьевиче. Берегите». Предмет оказался… шпагой, самой настоящей, в ножнах: желтой бронзы эфес, красивая витая рукоятка. Принадлежность парадного мундира лицеистов. Помню, я удивился: как тетя Анита отважилась везти столь опасную вещь через всю Москву на трамваях? За «холодное оружие», да еще царских времен, могли тогда и срок дать. К сожалению, пока я служил в армии, шпага бесследно пропала.

Тетя Анита страдала эпилептическими припадками, и один раз меня попросили сопровождать ее до дома в Кривоникольском. Тогда я впервые побывал в ее квартире. Мы долго, с пересадками, ехали на трамваях (метро она боялась из-за своей болезни), потом сошли где-то на Арбате, проследовали по Большой Молчановке и свернули в Кривоникольский переулок. Дом под номером три выглядел ветхим и неухоженным. Штукатурка с него давно облетела, обнажив дощатые стены второго этажа, весь он показался мне каким-то черно-серым, мрачным, особенно вросший в землю полуподвальный кирпичный этаж. Со двора через черный ход поднялись в квартиру. Тетя Анита предложила мне чаю и пошла на кухоньку. Комната, куда она пригласила меня войти, оказалась совсем не «графской», как представлялось: старая дряхлая мебель, некий во всем беспорядок. Побеленная дощатая перегородка делила пространство комнаты пополам. У окна приютился черный рояль, заставленный какими-то безделушками и заваленный кипами нот, на которых уютно разлеглись две кошки, равнодушно смотревшие на меня. Пока тетя возилась на кухне, я заглянул за перегородку. Все стены помещения были увешаны фотографиями в рамках разной величины и формы, а под самым потолком виднелись потемневшие от времени портреты мужчин и женщин в старинных мундирах и платьях.

Только значительно позднее, уже после смерти тети, я узнал некоторые подробности и об этом доме, и о ее муже, Всеволоде Юрьевиче Мусине-Пушкине. И помог мне в этом чудом сохранившийся небольшой архив дяди Всевы.

Вот открытки, адресованные графу: «Его высокоблагородию, собственный дом» и фамилия — для почтовых работников этого было достаточно, чтобы доставить отправление точно по назначению. Вот фотоальбом. После кончины Всеволода Юрьевича и ухода из жизни тети Аниты (1957) этот альбом вместе с архивом попал в Соломенную Сторожку к тете Шуре, а затем в нашу семью — других родных и близких у Мусиных-Пушкиных уже рядом не оказалось. Но старенькой тете Шуре было не до каких-то полуистлевших бумаг, а мы, молодежь — племянники, поселившиеся здесь, — тем более не заглядывали в ветхий хозяйственный сарай, в котором пылился архив дяди Всевы… Когда же интерес к архиву появился, было поздно: не осталось в живых никого, кто мог хоть что-нибудь рассказать о людях, запечатленных на фотографиях...