В. П. Заманский и А. Ф. Грушина на праздничном торжестве

В феврале нынешнего года Народному артисту РСФСР Владимиру Петровичу Заманскому исполнилось 100 лет. С поистине знаменательным юбилеем актера поздравили Президент В. В. Путин, министр культуры О. Б. Любимова. Федеральные телеканалы на протяжении нескольких дней демонстрировали фильмы с участием Владимира Петровича, уже ставшие классикой советского и российского кино, — «Два капитана», «Проверка на дорогах», «Завтра была война», «Освобождение», «Каток и скрипка»… Заманский снимался у таких именитых режиссеров, как А. А. Тарковский, А. Ю. Герман, А. А. Алов и В. Н. Наумов… Создал немало ярких образов на театральной сцене, когда служил в «Современнике», Театре‑студии киноактера.

В 1990‑е годы Владимир Петрович практически отошел от кинематографа, не видя себя в заполонивших экраны «чернушных» фильмах. Последний раз он снялся в 1997 году в режиссерской дебютной киноленте В. В. Гостюхина «Ботанический сад» (получив на Международном кинофестивале «Золотой витязь — 97» диплом жюри «За лучшую мужскую роль второго плана»). И вскоре с женой, тоже актрисой, Натальей Ивановной Климовой (мы знаем ее по фильмам «Снежная королева», «Гиперболоид инженера Гарина) переехал из столицы во Владимирскую область, в небольшой город Муром, где, по его словам, «лучше люди и чище нравы».

С Владимиром Петровичем Заман­ским коллектив «Московского журнала» связала большая христианская дружба, и перипетии 1990‑х годов лишь еще больше сплотили нас. Мы продолжали разговоры о важном, наболевшем, ободряли друг друга словом и делом. Владимир Петрович вел наши устные выпуски в Центральном Доме работников искусств, которые назывались «Вторниками Московского журнала», выезжал с нами на встречи с читателями в Подмосковье, в Череповец…

Участник Великой Отечественной войны, он, как и мы, из светских праздников больше всего любил День Победы. Однажды на Параде 9 мая признался: до сих пор ни о чем из прошлого (а оно у него не было простым) не жалеет так, как о том, что при аресте его лишили главной солдатской награды — медали «За отвагу». И мы дерзнули: написали письмо тогдашнему министру обороны П. С. Грачеву с просьбой вернуть «лучшему офицеру советского кино» Заманскому его фронтовую награду. К нашему изумлению, ответ пришел скоро: запросите в архиве документы, что медаль была, где и за какие заслуги награждался… На следующем параде Победы Владимир Петрович шел уже со своим «солдатским Георгиевским крестом», как эту медаль называли фронтовики.

Кстати, об аресте. Заманский вспоминал то время без стенаний и надрыва. Более того, он считал, что лагерь воспитал его, привил те качества характера, которые и сформировали его как личность, ибо в заключении он пришел к убеждению, что арестован заслуженно: ударил офицера. Устав есть устав, и закон есть закон — их надо соблюдать.

Накануне отъезда В. П. Заманского в Муром мы записали беседу с Владимиром Петровичем о жизни, культуре, театре…

С юбилеем, дорогой Владимир Петрович! Будьте здоровы и хранимы Богом!

Анна Филипповна Грушина

Анна Грушина. 14 октября 1898 года спектаклем «Царь Федор Иоаннович» по пьесе А. К. Толстого открылся Московский художественный театр. Октябрьский номер нашего журнала за 1998 год мы практически полностью посвятили столетию МХАТа. Парадный ряд не выстраивали, а попытались осмыслить, чем жил театр на протяжении века, с чем подошел к юбилею. Картина получилась удручающая. Сегодня в Москве два непримиримых МХАТа, оба — с амбициями, с претензией на обладание истиной, неизменно подкрепляемое ссылками на авторитет создателей театра — К. С. Станиславского и В. И. Немировича-Данченко.

Празднование юбилея на исторической сцене в Камергерском переулке и вовсе заставило задуматься: а есть ли еще МХАТ как явление современной театральной культуры? Тонко чувствующие, страдающие Станиславский, Чехов… и застеленный коврами переулок, пошлый капустник с рефлексирующими старичками, везде поспевающими юмористами…

Владимир Заманский. К светлым именам Станиславского и Чехова этот балаган, конечно, не имеет никакого отношения. Разные жанры, различное состояние души. Нам еще раз продемонстрировали единое поле разрушения театра.

Основатель МХТ Константин Сергеевич Станиславский вырос в купеческой семье Алексеевых, он был православным человеком. Воздух времени тогда, на рубеже веков, был удушающим. Убивали губернаторов, полицейских, просто граждан, которые желали, чтобы Россия здравствовала как сильное государство. «Серебряный век» дал миру прекрасных поэтов, но это ведь и время декадентского излома этих прекрасных поэтов, увлечения оккультизмом и прочими «измами»… Станиславский, даже когда искусство полностью поглотило его, увлекло на тропу искания — а МХТ задумывался в определенной степени как реформаторский театр, — не поддался давлению времени.

А. Г. Алексеев-Станиславский, укорененный в национальной культуре, вопреки давлению времени, которое вы так достоверно описали, создает классический театр. В пьесах Алексея Константиновича Толстого и Антона Павловича Чехова, принятых им к постановке, артисты говорят о вечной русской боли, они ищут смысл жизни. Без декадентского излома. Блок сочинил для Художественного театра «Розу и крест». Не поставили. Андрей Белый тоже не вписался в репертуар.

В. З. Не смею утверждать, но думаю, что, если бы такие серьезные богословы как новомученики архиепископ Феодор (Поздеевский) или архиепископ Иларион (Троицкий), преподававший в Московской духовной академии, объяснили обществу, что такое «Роза и крест» или кто такой Сологуб с его стихами, посвященными дьяволу, мы бы еще раз поразились душевной чистоте Станиславского. Его мировоззрение было иным. Ему как интеллигенту не в бранном смысле, а настоящему русскому интеллигенту — были понятны и близки «Три сестры», «Вишневый сад» Чехова. Он всей душой мог принять реквием по уходящей дворянской Руси, но модернизмы и авангардизмы ему были чужды.

Второй создатель МХТ, Немирович-Данченко, судя по тому, что я читал о нем, был человеком более гибким, так скажем. Однако прошу учесть, что мои впечатления — это впечатления актера, который имеет свои приязни и в современности, и в теа­тральной истории. Так вот, у сына Василия Ивановича Качалова есть воспоминания, где он спрашивает отца, с кем тому интереснее было работать — со Станиславским или Немировичем-Данченко? Качалов отвечает, что на уровне репетиции с Немировичем было свободнее, проще. Что же касается сверхзадачи, взгляда в небеса, то тут никакого сравнения со Станиславским быть не могло.

Невозможные требования, которые Станиславский предъявлял и к себе самому, и к актерам, могли исходить только от сверходаренного человека. Естественно, что такой человек жил без оглядки, ему трудно было приспособиться к требованиям публики, к духу времени. Немирович приспособиться мог, и с ним артистам было легче. Мне как актеру это понятно. Высшая истина отвергается и подменяется более приземленной, но якобы тоже истиной. У режиссера и актера на этой почве возникает взаимное притяжение, потому что предлагаемая трактовка образа или сцены доступнее, ближе и даже безопаснее для обоих…

Чтобы театр взошел на новую ступень и не потерял связи с прошлым, чтобы он был прекрасно консервативен и в то же время — всегда в пути, нужен идеалист. Идеалист такой страшной требовательности, как Станиславский, и такой душевной чистоты, как Станиславский.

А. Г. Владимир Петрович, вы прожили в театре не год, не два… Так и просится продолжить: и остались человеком. Это я не могу забыть горькую фразу Ермоловой: «Актеры не люди». Возможно, она произнесла эти слова не в ту минуту, в досаде, что дочь собралась замуж за артиста. Но все же, что это такое — т е а т р? Как сосуществуют совестливая душа и лицедейство?

В. З. Однажды в Оптиной пустыни я задал архимандриту Варфоломею1 (а сам себе задавал его уже бессчетное число раз) вопрос: уходить из театра или нет? Мы сидели на той самой скамеечке под колоколами, где уже в постперестроечное время в пасхальную ночь сатанистом было совершено ритуальное убийство оптинских иноков. Словом, не на случайном месте происходил наш разговор. Архимандрит Варфоломей ответил так. Вы выходите на сцену, где в зале перед вами 90 процентов — неверующие люди, но они пришли услышать Слово. Живые души. Идет «Борис Годунов». Автор пьесы как православный человек дает историческое понимание России в ее тысячелетнем развитии, в ее славе и страдании. Он неизбежно вложил в бытовые ситуации нормы поведения, которыми руководствуется русский человек, а не просто хороший драматург. В этом случае есть все основания к тому, чтобы выходить на сцену. Вы можете сказать сидящим в зале зрителям нечто доброе, что продвинет их на пути к пониманию истины… Если вы в несоответствующей ситуации выходите на подмостки с Евангелием в руках, то кормите людей твердой пищей, которую они не в состоянии переварить. Но если вы это делаете в пьесе Островского «Бедность не порок» и поставил ее человек со вкусом, уберегающий и актера, и зрителя от излишеств, в которые часто впадают, работая с драматургией Островского, — тогда дело другое.