С.И. Мамонтов с керамической фигуркой во дворе Бутырского завода. На заднем плане — здание формовочной мастерской. 1900-е годы

Годы жизни в Москве были для Александра Яковлевича Головина — впоследствии выдающегося театрального художника — временем выбора своего пути в искусстве. Москва — родной город Александра Яковлевича, Мос­ковское училище живописи, ваяния и зодчества — alma mater: здесь он два года проучился на архитектурном отделении (с 1881‑го), затем окончил живописное (1883–1889). Среди судьбоносных событий этого периода — знакомство с В. Д. и Е. Д. Поленовыми, вхождение в круг лучших московских живописцев, а затем и в более узкий элитарный Мамонтовский кружок, совместная работа с Е. Д. Поленовой (с 1890 года до ее безвременной смерти). А. Я. Головин пробует себя в разных жанрах — живопись, оформление интерьеров, эскизы мебели, текстильных панно, предметов быта… Заметное место среди всего перечисленного занимает занятие керамикой в Абрамцевской гончарной мастерской С. И. Мамонтова, который первым в России обратил внимание на этот отделочный и декоративный материал, положив начало новому направлению в отечественном декоративно‑прикладном искусстве. Увлекающийся и неутомимый, Савва Иванович обладал способностью заражать своими пристрастиями окружающих. Практически все участники Абрамцевского кружка в 1890‑х годах успели отдать дань керамике — даже такие далекие от прикладного искусства, как К. А. Коровин и В. А. Серов. Неудивительно, что, оказавшись благодаря дружеским связям с В. Д. и Е. Д. Поленовыми в этом сообществе, А. Я. Головин тоже занялся керамикой.

Большинство его керамических работ создавались за Бутырской заставой, куда мастерская переехала из Абрамцева в конце 1890‑х годов¹. Тогда же С. И. Мамонтов начал широкомасштабную подготовку к Всемирной выставке в Париже 1900 года, на которой собирался представить достижения Абрамцевских мастерских — столярной и гончарной. На Бутырском заводе изготавливались детали выставочных павильонов русского Кустарного отдела, выполнявшиеся по эскизам К. А. Коровина, И. Е. Бондаренко² и А. Я. Головина. Здесь же были выполнены и многие экспонаты — так, осенью 1899 и зимой 1900 года М. А. Врубель создал знаменитые керамические циклы «Снегурочка» и «Садко», камин «Микула Селянинович и Вольга»³, работал с керамикой и Головин. В процессе подготовки Александр Яковлевич, увлеченный интерпретацией вещной сферы народного быта и растительной орнаментикой крестьянского искусства, сделал несколько предметов мебели, блюд и декоративных сосудов, стилизованных в древнерусском стиле. Выбор стилистики, думается, обуславливался не только личными предпочтениями, но и общей направленностью экспозиции Кустарного отдела, акцентировавшей национальный характер экспонатов⁴. Вторая выставка журнала «Мир искусства», прошедшая в преддверии открытия Парижской с 28 января по 26 февраля 1900 года и ставшая своего рода пробной для будущей экспозиции Русского отдела, уже монографически представила А. Я. Головина в качестве мастера декоративно‑прикладного искусства⁵: посетители увидели немало его работ в разных жанрах — три фриза, резную раскрашенную дверь, два панно‑аппликации на ткани, две занавеси, два рисунка переплетов, заставку и два варианта обложки «Мира искусства», мебель (стол, четыре стула и кресло), а также, видимо, почти все изделия, выполненные им к тому моменту из керамики — камерную изразцовую печь и печь‑лежанку, деревянно‑керамический умывальник, два блюда с «Жар‑птицами», кувшин, братину⁶. Судя по опубликованным снимкам, можно утверждать, что керамика А. Я. Головина и М. А. Врубеля на выставке доминировала.

Как позднее писал о Головине С. К. Маковский, «проявившаяся в художнике с детства любовь к сказке ожила в нем под влиянием заграничных поездок, дружбы с семьями Поленовых и Якунчиковых и участия в том знаменитом кружке художников, мечтающих о возрождении русского кустарного стиля, который образовался в 90‑х годах вокруг Саввы Ивановича Морозова (ошибка: Мамонтова. — М. Н.) и Виктора Васнецова»⁷. Любопытно, что Маковский — петербуржец, лишь издали знакомый с художественной жизнью Москвы — хотя и ошибается в фамилии мецената, точно определяет значимость мамонтовского кружка в московской биографии А. Я. Головина. В обращении Александра Яковлевича к русскому крестьянскому искусству важную роль сыграли и впечатления от Русского Севера. На это обратил внимание еще К. А. Коровин, вспоминавший: «Отправляясь в свою поездку на Север, в Архангельск, я пригласил с собою А. Я. Головина. В Архангельске мы смотрели с ним церкви, работы крестьян, дуги, сани, рубахи, вышивки, валяные сапоги... Любовались и разглядывали их узор, окраску... На Парижской выставке 1900 года он выставил свои прекрасные майолики, мебель»⁸. (Известно, однако, что в полномасштабном путешествии с Коровиным по Русскому Северу Головин не участвовал — скорее всего, вместе они доехали только до Архангельска.)

Начиная трудиться в новом для себя жанре, А. Я. Головин, несомненно, так или иначе соотносил свои работы с керамическими произведениями М. А. Врубеля, участие которого в работе Абрамцевской гончарни стало самым значительным и счастливым периодом ее истории, а великолепные врубелевские печи и майоликовые пластические сюиты конца 1890‑х годов к «Снегурочке» и «Садко» (по мотивам оперных спектаклей) — наивысшими достижениями первого десятилетия ее существования. Впоследствии Александр Яковлевич писал: «Я работал с ним (Врубелем. — М. Н.) в абрамцевской мастерской Мамонтова. И вот смотришь, бывало, на его эскизы, на какой‑нибудь кувшинчик, вазу, голову негритянки, тигра, и чувствуешь, что здесь “все на месте”, что тут ничего нельзя переделать»⁹. Нащупывая собственный стиль в прикладном искусстве, Головин, по‑видимому, невольно соотносил создаваемое им с приемами великого художника. Отголоски этих размышлений чувствуются, к примеру, в суждении Александра Яковлевича о знаменитых львиных масках (называемых им «тиграми»)¹⁰: «Вспоминается мне и другая работа Врубеля, сделанная по заказу Мамонтова, — две стилизованные головы тигров на фасаде флигеля мамонтовского дома. Каждый раз, проходя мимо этого дома, я останавливался и любовался врубелевскими зверями — так в них великолепно воплощена дикость хищников, так они выразительны, несмотря на стилизацию, или, может быть, именно благодаря ей»¹¹...