Красная площадь.
1930 год

Мой дед Георгий Иванович Лебедев (1886–1974) родился в Липецкой области в семье церковного старосты. В 16 лет отправился в Москву, где выучился на провизора в аптеке на углу Неглинной улицы и Трубной площади. Позднее вольноопределяющимся получил образование в Московском и Петербургском университетах: ходил на лекции вместо ленивых студентов. Увлекся Сибирью, много путешествовал. Начал писать заметки в газеты.

Его статья была напечатана в первом номере еще дореволюционной «Правды». После Октябрьской революции участвовал в Гражданской войне, был организатором «Красных изб» — цент-ров просвещения и пропаганды Советской власти в сельских районах.

В 1922 году Совет Народных Комиссаров постановил создать Всесоюзную сельскохозяйственную и кустарно-промышленную выставку на Крымской набережной: на месте Орловского поля, напротив старого Крымского моста и далее — до Нескучного сада. Георгий Иванович стал одним из ее организаторов. (Сегодня об этой выставке мало кто знает, а ведь она была предшественницей знаменитой ВДНХ.) Предстояло в сжатые сроки благоустроить огромную территорию, которая за время Гражданской войны превратилась в городскую свалку. С трудностями справились, и выставку удалось торжественно открыть уже 19 августа 1923 года. На площади около 100 гектаров за десять месяцев построили 255 зданий, а на более чем 27 тысячах квадратных метров возвели 38 павильонов.

Над проектом выставки трудились архитекторы А. В. Щусев, И. А. Фомин, В. А. Щуко, К. С. Мельников, Ф. О. Шехтель; скульпторы С. Т. Конёнков и И. Д. Шадр; художественное оформление выполняли А. А. Экстер, В. И. Мухина, К. С. Петров-Водкин, А. В. Лентулов и еще около двух тысяч художников со всего Советского Союза. Генеральный план разработал И. В. Жолтовский.

После закрытия выставки Георгий Иванович предложил использовать ее территорию под Парк культуры и отдыха и в 1927 году стал его первым директором (в 1932-м парку присвили имя Максима Горького). Затем Г. И. Лебедев руководил Мосзеленхозом. При нем вдоль Кремлевской стены высадили голубые ели — которые давно стали неотъемлемой частью облика Красной площади. Липы вдоль набережной Мос-квы-реки тоже появились при моем деде.

В 1935 году было принято решение о создании Всесоюзной сельскохозяйственной выставки (ВСХВ) на северо-восточной окраине Москвы. Георгий Иванович принял активное участие и в этом грандиозном проекте. После открытия ВСХВ в 1939 году он работал директором павильонов «Советские субтропики» и «Центральные районы».

В ополчении

Утро 22 июня 1941 года Георгий Иванович вспоминал так: «Примерно за километр от выставки слышна репродукторная музыка. На самой выставке на работу иду по чудесным аллеям, среди пышных цветников, благоухающих розариев, сиреней, пионов... Иду. Слушаю серенаду Бетховена, и вдруг мелодия прерывается. Репродукторы замолкли. Что случилось? Отказала трансляция? Но вот репродукторы заговорили. Передается правительственное сообщение о том, что фашистская армия вероломно напала на нашу Родину, нарушила границу и вломилась в пределы Советского Союза... Два острых чувства молниеносно овладели сознанием. Одно — беспокойство за семью. Собственно, за сына Юрия. Он на последнем курсе Архитектурного института. Ему, конечно, будет предоставлена возможность окончить институт, или же, в крайнем случае, будет досрочный выпуск, даже без дипломной работы. Эту острую тревогу за сына скоро погасила такая простая и ясная мысль: так или иначе, но, когда сын будет в Красной Армии, что мне может помешать устроиться в ту же часть добровольцем? Будем воевать вместе... Значит, так или иначе, но я иду добровольцем на защиту Родины. Такое решение было для меня особенно важным еще вот почему. Мне, как подвергавшемуся репрессиям, — я был освобожден 31-го декабря 1939 года — нередко приходилось встречать косые взгляды вчерашних товарищей, замечать, что меня сторонятся, дабы не навлечь на себя подозрение в дружбе с “врагом народа”. “Нормальным” для меня было одиночество инфекционно-больного, тягостное это было чувство. Глубокие моральные страдания переживал я. И вот теперь мне, на 56-м году жизни, представляется возможность стать во весь рост, взять в руки винтовку и доказать, что я люблю Родину, что я готов за нее, любимую, даже жизнь свою отдать, что я верный сын Ленинской партии. Прекрасное это было чувство! Оно согрело и подняло мой дух».

Призыву Георгий Иванович не подлежал по возрасту, поэтому вместе со многими сотрудниками ВСХВ он записался в ополчение, в 13-ю Ростокинскую дивизию, сформированную в первых числах июля 1941 года на территории Ростокинского района столицы, где располагалась выставка. Поскольку у Георгия Ивановича было начальное медицинское образование, его назначили командовать санитарным взводом 38-го стрелкового полка. В состав этого полка входили практически все ополченцы ВСХВ.

В начале октября 13-я Ростокинская дивизия, переброшенная под Вязьму, в район поселка Холм-Жирковский, вместе с другими московскими ополченческими дивизиями и регулярными частями Красной Армии вступила в бой с отборными гитлеровскими танковыми и пехотными соединениями. 7 октября кольцо окружения под Вязьмой замкнулось, но ополченцы продолжали сражаться, сдерживая наступление противника. Почти все они погибли или попали в плен. Из 11 600 бойцов-ростокинцев из окружения вышли немногим более тысячи.

⦁

После войны Георгий Иванович на основе своих воспоминаний и военных дневников написал книгу «Глазами ополченца», изданную стараниями его потомков в 2025 году (Лебедев Г. И. «Глазами ополченца. Фронтовой дневник. 1941–1945»). Приведу два фрагмента из этой книги.

В смертельную атаку

Все усиливавшийся обстрел нашей площадки, три бессонные ночи, голод, мучительная жажда, сознание обреченности, тяжелые мысли о судьбах Родины, воображение, вдруг воскресившее образы дорогих любимых людей, предельная физическая усталость — все это будило мысли невыносимо тяжелые, а созерцание окружающего было настолько тягостным, что смерть казалась желанной.

Я расположил было повозку в лощинке, но враг скоро перенес огонь сюда. Перебрались в другую, но и эта вскоре оказалась под обстрелом. Перебросил санитаров на опушку лесочка, но и здесь не было спасения от фашистов. Деревня почти вся уже была
в пламени. Положение наше с каждой минутой становилось все труднее.
Прорыв нам явно не удался.

Недалеко от нас в лесочке собралось человек сорок солдат. Не знаю, какой части. Во главе со старшим лейтенантом. Он решил со своим небольшим отрядом предпринять через лесок атаку противника, где-то недалеко ведшего огонь по нашему расположению. Я пошел с этим отрядом, оставив на месте санитаров. До отказу набил свои карманы индивидуальными перевязочными пакетами, подобрал по дороге винтовку, головной шлем и включился в ряды отряда, совершенно ясно отдавая себе отчет в том, что наших сил и вооружения для атаки врага недостаточно, что это, в сущности, смертельная атака. Но другого выхода я для себя не видел.

Мысленно простившись с родными, я надел пилотку, стальной шлем и вместе с отрядом пошел в смертельную атаку.

Едва ли только высокое чувство патриотизма или героизма говорило в нас и побудило образовать отряд. Мы не знали численности противника, не знали, где он находится, как укреплен, какими огневыми средствами располагает. Да нас, в частности меня, не это занимало. На победу у нас, по-моему, не было шансов. Мы были в огне. Организованного сопротивления с нашей стороны уже не было, и, конечно, не нашему отряду изрядно измученных людей можно было рассчитывать на то, что удастся опрокинуть врага.

Лично у меня было самое сильное желание с честью умереть, умереть в бою, пусть неравном, даже бесперспективном. Мучительные моральные переживания казались тяжелее смерти. Правда, в результате всего пережитого за последние трое суток, мысль была скорее туманной. Даже окружающее воспринималось не отчетливо, как в густом тумане, но и этот туман вдруг прорезывался как бы огненными молниями сознания обреченности. Итак, я искал почетной смерти. И если все же надел на голову стальной шлем, чтобы предохранить голову, то это подсказывалось внутренним инстинктом самосохранения от возможного мучительного ранения в голову.

Мы построились. Восемь рядов, по шесть человек в ряду. Раздается
команда:

— Вперед, за Родину, за Сталина! Ура!

— Ура...

Мы пробежали несколько шагов.
Команда:

— Ложись. По поганым фашистам пли.

Мы открыли огонь из винтовок, без прицела, по невидимому врагу, который тут же ответил нам пулеметной очередью. Застрекотали листья на деревьях и кустарниках, завизжали пули. Застонали от боли первые раненые в нашем отряде.

— Прекратить огонь.

Мы замолчали. Замолчал и наш невидимый противник. На минуту воцарилось затишье. Но вот после короткой передышки раздается новая команда:

— Встать. Вперед, за Родину, за Сталина. Ура…

— Ура…

Мы побежали вперед, оставляя раненых и убитых.

— Ложись. Огонь…

Еще более ожесточенно ответил противник на наш огонь.

Было очень жуткое напряженное состояние. Через мою голову справа и слева летели пули своих же товарищей, бывших в задних рядах. Спереди летели пули пулеметной очереди противника. Сеяли ранения, смерть.

Рядом со мной лежал и отстреливался молодой боец. Но вот он вздрогнул, выпустил винтовку и схватился за раненую ногу, зажимая уже смоченную кровью штанину. Ранен товарищ справа, впереди. Я кричу задним товарищам:

— Берите прицел выше… Своих перебьете.

А сам затих. Стрелять перестал, видя бесполезность этого. Достал пакет и стал перевязывать товарища. В то же время со страшным напряжением жду: вот-вот и меня ужалит пуля…

Странное было чувство. Все тело, каждый его участок жил и трепетал в ожидании укуса пули, а внутри где-то, не в сознании, нет, а в организме жила, вернее теплилась какая-то согревающая стынущее сердце радость, что пока ты цел.

Между тем противник ввел в действие минометы. Поблизости от нас рвались мины. Они еще не ранили нас, но оглушили, контузили.