Н. Д. Зелинский
с учениками

Среди светочей русской химической науки имя Николая Дмитриевича Зелинского стоит в самом первом ряду — с Ломоносовым, Менделеевым, Бутлеровым, Марковниковым, Лебедевым. Да и в общей галерее великих отечественных ученых всех дисциплин оно не теряется. Не только по сумме научно‑практических достижений, но и в силу одного лишь изобретения, разошедшегося по миру в миллионах экземпляров и спасшего миллионы жизней. Похвастаться чем‑то подобным могли бы немногие ученые за все века цивилизации. Впрочем, хвастаться Зелинский не умел органически, однако изобретение противогаза считал своим главным свершением.

Большая часть жизни академика Зелинского была связана с Московским университетом и вообще с Москвой. Его имя в столице и области носят Институт органической химии РАН, Электростальский химико‑механический завод, Российская химическая корпорация ООО «Зелинский Групп», 27‑й Научный центр Министерства обороны РФ в проезде Энтузиастов, улица в Гагаринском районе. Именно там, как ожидается, исправляя давнюю несправедливость, в нынешний год 165‑летия Николая Дмитриевича должен появиться памятник великому ученому и человеку.

Чистый ученый

Москва может считать своими сыновьями многих великих русских людей разных талантов. И тех, кто родился в Первопрестольной, но потом жил и творил по большей части в имперской столице на брегах Невы, как Пушкин и Достоевский. И тех, кто, наоборот, родился в Санкт-Петербурге, но большую часть жизни работал в Мос-кве, как Владимир Вернадский. И тех, кто прибыл в старую столицу из иных городов, как Дмитрий Менделеев из Тобольска, Иван Павлов из Рязани, Николай Зелинский — из Тирасполя. Для ученых главной точкой притяжения, несомненно, был Императорский Московский университет на Моховой улице.

Хотя сюда Зелинский приехал не из Тирасполя, где родился в дворянской семье 25 января (7 февраля 1861 года по н. с.), незадолго до отмены крепостного права, а из Одессы. К тому времени он уже занимал должность штатного приват‑доцента Новороссийского университета по кафедре химии, и в 1893 году получил приглашение Д. И. Менделеева работать под его руководством в Петербурге. Но тогда же министр народного просвещения Н. А. Делянов назначил его экстраординарным (полноправным, но пока не возглавляющим кафедру) профессором Императорского Мос-ковского университета, и от приглашения Менделеева пришлось отказаться.

В тридцать два предыдущих года жизни Николая Дмитриевича вместилось много: раннее сиротство, Тираспольское уездное училище, одесская Ришельевская гимназия, учеба в Новороссийском университете, стажировка в Германии, защита магистерской и докторской диссертаций... А еще — женитьба на первой из трех жен, Раисе Ивановне Дроковой. Брак с ней продлился четверть века до ее кончины в 1906‑м.

Сын века‑скептика, века‑наукопоклонника, века‑нигилиста, Николай Дмитриевич не стал ни тем, ни другим, ни третьим. Возлюбив с детства естественные науки, а особенно — химию, он (как, впрочем, и Менделеев) избежал модного материализма‑атеизма, равно как и политического либерализма‑революционности. Был, можно сказать, «чистым ученым», при этом — горячим патриотом, глубоко порядочным и православным человеком, не чуждым искусству и поэзии.

Многие из этих качеств сближали его с университетским коллегой и многолетним другом Владимиром Ивановичем Вернадским. Но кое‑что и разделяло. Последний отошел от христианства еще в отрочестве, хотя атеистом и материалистом себя не считал. Да и «освободительной борьбой», в отличие от Зелинского, активно занимался полжизни, пока не столкнулся с реальными последствиями этой борьбы.

Тайны строения

Ученики Николая Дмитриевича называли его химиком‑романтиком: он хотел, как и Вернадский, за связями молекул и атомов в веществе разглядеть тайны Материи, не отделяя их от Высшего Промысла.

Будучи уже в преклонных годах, он написал, обращаясь к молодым поколениям, выбирающим пути в науку: «Химия озаряла меня величайшим наслаждением познания еще неразгаданных тайн природы. <…> И я уверен, что ни один из тех, кто заинтересуется химией, не пожалеет о том, что выберет эту науку в качестве своей специальности».

Сам он вспоминал, как еще десятилетним отроком в Тирасполе пытался, пробравшись тайком в химлабораторию училища, добыть хлор, действуя соляной кислотой на перекись марганца.

Но никогда не было у него даже подспудного желания, хотя бы из озорства, создать с помощью химических реакций нечто разрушительное, вроде динамита. Его влекли тайны строения вещества. Как из ограниченного числа элементов рождается бесконечное многообразие соединений с различными свойствами? Почему одни вещества инертны, как бы «замкнуты в себе», а другие таят готовность вступить в бурные реакции? Что происходит при этом с молекулами и атомами, из которых они состоят?

Когда некоторые из химиков и физиков еще считали атомы «предположительными» мельчайшими частицами материи, Зелинский, как и Менделеев, был твердо уверен, что химические превращения можно понимать как перемещения и движения атомов. Более того, еще до своей немецкой стажировки он уверился в правильности тезиса стереоизомерии — пространственного распределения атомов в веществах, от которого зависят его свойства. В этом он нашел горячего единомышленника и учителя, маститого уже профессора Виктора Мейера — автора химической реакции его имени.

В лаборатории Мейера в старинном университетском городе Геттингене Зелинскому дали задание — из соединения, имеющего строение с открытой молекулярной цепью, получить вещество с молекулой замкнутой формы. (Им должен быть стать тетрагидротиофен.) В процессе этой работы с молодым русским химиком произошел весьма драматичный инцидент, едва не стоив-ший ему жизни, — но оказавшийся провиденциальным для его «научной миссии» на Земле.

Первая жертва

Смешав два компонента в колбе, Зелинский увидел желтый дымок и ощутил резкий горчичный запах. Стремясь рассмотреть ближе, что же там так свирепо булькает и воняет, стажер приблизил колбу к лицу — и немедленно выронил ее из рук: дыхание перехватило, ноги подкосились, и он упал без сознания на пол, с грохотом уронив табурет. Срочно прибывший доктор констатировал тяжелое отравление, поражение дыхательных путей и сильный ожог рук. Ученого отправили в местную клиническую больницу, где более трех месяцев он провел на излечении — задыхавшийся, полуослепший, покрытый страшными язвами.

Так, в результате этой реакции, случайно был получен (открытый еще в начале XIX века) дихлордиэтилсульфид — отравляющий газ, получивший впоследствии название «иприт». А Николай Дмитриевич стал первой жертвой гибельного вещества. Забытый после того случая на тридцать лет, газ был «воскрешен» в Первую мировую войну даровитым немецким химиком, отцом химической войны Фрицем Габером, германским евреем, страстно желавшим стать настоящим немцем.

Это был странный гений‑злодей, который сперва «облагодетельствовал» человечество дешевым синтезом аммиака для создания взрывчатых веществ (и, попутно, сельскохозяйственных удобрений) прямо из воздуха, — а затем, став начальником Германской имперской химической службы, руководил созданием боевых отравляющих веществ. В апреле 1915‑го Габер лично командовал первой смертоносной газовой атакой хлором по англо‑французским частям у бельгийского городка Ипр. В ее результате в страшных мучениях погибло более тысячи человек и втрое больше осталось калеками. А в июле 1917‑го у того же Ипра войска Антанты были обстреляны германским минами, содержавшими маслянистую жидкость с запахом горчицы. Жена Фрица Габера, Клара, потрясенная действиями мужа, покончила жизнь самоубийством.

Примененное Габером отравляющее вещество и был тот самый дихлордиэтилсульфид — горчичный газ, от которого едва не умер русский стажер Николай Зелинский в Геттингене.

Химия и жизнь

Сразу же после первой хлорной атаки под Ипром Николай Дмитриевич очень хорошо понял свой долг ученого перед Россией, да и перед всем человечеством. Но это было впереди, — а пока, в 1893 году, Николай Зелинский с женой приехал в Москву, где начал научные и преподавательские труды в Московском университете. Поселились в доме тогдашней Химической лаборатории ИМУ в Никитском переулке. Там с перерывом на вынужденный петербургский период 1911–1917 годов он прожил всю долгую жизнь.

«Никогда не смея мечтать о том, чтобы стать профессором старейшего Мос-ковского университета, созданного гением Ломоносова, — писал он позже в воспоминаниях, — я вступил в его стены не без некоторого волнения, тем более что мне пришлось занять кафедру профессора В. В. Марковникова. Его научные работы были уже достаточно известны и оценены научным миром».

Николая Дмитриевича назначили сперва экстраординарным профессором кафедры органической химии, а затем он последовательно возглавлял кафедру химии нефти, заведовал лабораторией антибиотиков и биогенных оснований на химическом факультете.

Студенчество в те годы бурлило, подстрекаемое агитаторами из числа революционных кружков. Часто они имели весьма опосредованное отношение к московскому студенчеству, но получали инструкции и деньги из‑за границы. Либеральная часть профессуры и преподавателей это брожение прямо или косвенно поддерживала. «Огонек» студенческих протестов — сходок, резолюций, забастовок — был заразителен. Передавался он не только «по наследству» от старших товарищей, бузивших в прошедшие десятилетия, а ныне ставших профессорами, чиновниками, земскими деятелями. Перекидывался он и между крупными университетскими городами, особенно между двумя столицами, выбрасывая огненные протуберанцы на другие высшие учебные заведения вплоть до Духовной академии. Разумеется, у этой протестной стихии были и вполне хладнокровные организаторы и «разветвители». Изрядно дровишек подбрасывали Министерство просвещения непродуманными распоряжениями и полиция — топорными глупыми действиями.