Члены журнала «Новое слово»: В. О. Ключевский, Г. К. Рахманов, Н. А . Умов и другие.
1910–1911 годы. Фотография М. М. Богословского

В 1914 году усилиями выпускников Московской духовной академии к столетию их учебного заведения типографией И. Д. Сытина был издан юбилейный сборник «У Троицы в Академии. 1814–1914 гг.», часть материалов в котором посвящалась преподававшему здесь три с половиной десятилетия В. О. Ключевскому. Один из них принадлежал перу ученицы историка Марии Александровне Голубцовой. Этот текст мы и предлагаем вниманию читателей.

Прошло три года, как не стало Ключевского, и новые волны молодежи уже не уносят с собой из высшей школы живого отражения историка‑художника. Но по всем углам великой России рассеяны его ученики, которые знали его еще молодым и до сих пор помнят чуткую тишину его аудиторий, негромкую речь с расстановкой, тонкий юмор и блеск его характеристик.

Я застала Василия Осиповича в преклонных годах, слушала его последние лекции — и счастлива этим. С раннего детства я сроднилась с этим именем, так как дома его хорошо знали и любили. Отец мой, теперь уже покойный профессор А. П. Голубцов, был его учеником и затем сослуживцем по Академии. В 1891 году папа защищал свою магистерскую диссертацию, а Ключевский был одним из официальных оппонентов. Они познакомились ближе, и В. О. стал бывать у нас в Посаде запросто. Я начинаю хорошо помнить его только с 1900 года, с гимназического возраста.

Ярко встает в памяти такая сценка.

Как‑то раз на Пасху пришел к нам В. О. Он сидел с папой в зале; меня вытащили поздороваться: «Христос воскресе!» Похристосовались. Мне только что подарили целую коробку шоколадных яичек. В. О. выпросил одно и хотел снова со мной похристосоваться, но я отказалась со всей бесцеремонностью 11‑летней девочки. «Первая женщина, которая отказалась меня поцеловать!» — сказал, смеясь, В. О.

Он любил и умел разговаривать с детьми и подростками: вечно шутил, рассказывал смешные вещи, уверял меня, например, что у одного известного историка два парика — один с короткими волосами, другой — с более длинными. Первый он носит с 1‑го по 15‑е число, а второй — с 15‑го по 30‑е каждого месяца: «Ведь волосы растут». Моей маме, когда она была подростком, он говорил, катаясь по Тарбеевскому озеру: «Смотрите, барышня, не умывайтесь слишком часто: видите, весло постоянно умывается, а какое черное!»

Василий Осипович приезжал в Посад в понедельник утром и оставался на вторник; в эти дни у него были лекции в Академии. Останавливался он всегда в Старой Лаврской гостинице № 32, где очень хорошо изучили его вкусы за 35 лет. Номерок был, по словам папы, довольно скромный, чуть ли не за 75 копеек.

Ключевский читал русскую гражданскую историю, если не ошибаюсь, І и ІІ курсам, но к нему сходилась чуть не вся Академия, так что читавшие с ним одновременно профессора жаловались на пустоту своих аудиторий. В требованиях к студентам В. О. был довольно строг: получить у него на семестре или кандидатском полный балл (5) было нелегко, а его отзывы иногда бывали очень язвительны. Одному студенту, списавшему целиком с его же курса, Ключевский написал: «В сочинении г. N нет своих мыслей и чужих, рассказанных своими словами». И все‑таки было много охотников писать у него кандидатские сочинения.

После лекции, пообедав в гостинице, В. О. отправлялся гулять по Посаду, забредая в самые глухие углы. Рассказывали про него, что однажды он засмотрелся на ребятишек, катавшихся на санках с горы на Штатной улице, и напросился к ним; они посадили его на облучок и, кажется, свалили профессора в сугроб. Он остался доволен, сходил к Когтеву в магазин за конфетами и оделил ребят. Нередко, возвращаясь домой из гимназии, мы, гимназистки, встречали Ключевского: идет, бывало, своей торопливой неровной походкой, в полураспахнутой поношенной шубе, раскланиваясь со встречающимися студентами.

Иногда к В. О. приходили в гости его коллеги, профессора. В таких случаях он заказывал небольшой графин чистой водки, селедочку, огурцов, потом появлялась белуга, но вообще он был очень бережлив. Друзья у В. О. бывали весьма оригинальные. Одно время у него часто можно было застать помощника академического библиотекаря, иеромонаха Рафаила, про которого студенты сложили такие стихи:

Наш Рафаил за клеем

Всю жизнь свою провел,

Под старость на селедке

Настойку изобрел,

И хвалится: «Чудесна

Настоечка моя!»

У всякого монаха

Фантазия своя!

Большой оригинал и очень добрый (у него в келье постоянно жили племянники, семинаристы — «орлы», как он их звал), отец Рафаил любил похвастаться своей ученостью и былою красотой; но он знал ученые труды только по названиям и был на редкость некрасив. Папа передавал, что любопытно было видеть друзей вместе. Ключевский вечно шутил над отцом Рафаилом и особенно любил спрашивать его, почему тот не женился. «Да знаешь, брат (они были на «ты»), как кончил семинарию, так к нам невест, невест, страсть. А я, бывало, убегу в огород, лягу меж гряд, да и лежу, а меня‑то ищут. Я ведь тогда красив был». — «Следы былой красоты и теперь заметны», — соглашался В. О.

По вечерам В. О. часто отправлялся в гости к сослуживцам; он редко играл в карты, неохотно и довольно плохо. Когда он был помоложе, а профессорство жило дружнее и проще, иногда устраивались катанья и прогулки, в которых и В. О. принимал деятельное участие. Я этих времен не застала и ни разу не видала Ключевского в Посаде в большом обществе. Дома у нас чаще всего он бывал один, иногда с двумя‑тремя профессорами, и я живо помню эти вечера. Папа очень любил и уважал В. О., и всегда немножко волновался, ожидая его, что меня, помню, удивляло: я тогда еще не понимала, что такое Ключевский. Я очень любила его слушать и с великой досадой уходила, когда в самом интересном месте меня отсылали «помогать маме». «Ну, позвольте ей посидеть, Александр Петрович», — бывало, скажет В. О., и я останусь.

Эти вечерние визиты иногда затягивались далеко за полночь: мама, устав за день, уходила отдохнуть, а папа и В. О. все сидели за закуской, перебирая академические дела или просто беседуя. Как сейчас вижу его худую, длинную фигуру в черном поношенном сюртуке, немного сгорбленную, редкие седые волосы и небольшие глазки в очках с серебряной оправой. Как, бывало, заговорит, приподнимется и встанет в свою любимую позу, опершись одною рукой на стол, а другою поглаживая свою реденькую бородку, откуда что возьмется: внимательные, удивительно умные и немножко с хитрым огоньком глаза, высокий лоб с прядью непокорных седых волос, которую он при разговоре нетерпеливым жестом откидывал назад, характерные живые морщинки на лице, непередаваемая мимика всей фигуры — и перед вами тот Ключевский, которого с замиранием слушала двухтысячная аудитория.

В тесном семейном кругу В. О. держался очень просто, как хороший знакомый, был удивительно интересным и остроумным собеседником. Несколько лет спустя мне пришлось видеть В. О. в обществе московских историков. Меня поразило тогда то крайнее почтение, которым он был здесь окружен. Вероятно, это обстоятельство, да и многолюдство его стесняло, но только В. О. был совсем не тот, каким я привыкла его видеть у себя в Посаде.

Вспоминал иногда Ключевский свои молодые годы, когда он студентом слушал лекции Грановского и Соловьева; окончание университета, когда он ютился где‑то под крышей на 6‑м этаже. Однажды туда, запыхавшись, вошел его патрон профессор С. М. Соловьев прямо с заседания совета и поздравил его с оставлением при университете и со стипендией. Вскоре молодого ученого пригласили читать в Академии русскую историю, и он, тогда скромный юноша, трусил перед первой лекцией и робко являлся с визитом к заслуженным профессорам.

Особенно часто бывал у нас В. О. в 1906 году. Это было тревожное время; каждый день приносил неожиданности. В Академии происходили события, разделившие корпорацию на две половины, и наступал печальный период, когда корпорация потеряла вольно или невольно многих из своих членов, в том числе самого Ключевского.

По академическим делам папа нередко виделся с В. О., чаще всего у нас дома. Наскоро выучив уроки, я садилась в свой любимый угол, а В. О., постоянно приподнимаясь и прохаживаясь, уморительно рассказывал о своей поездке в Царское Село в июле 1905 года, куда он был вызван в числе немногих на заседания известного комитета. Некоторые сценки, разговоры передавал изумительно. Из Петербурга ехало для представления Государю несколько человек. Ключевский в рос-кошном вагоне специально поданного им поезда чувствовал себя неловко, как будто совсем затерялся среди блестящих сановников в звездах и в лентах. Дорогой заговорил с ним какой‑то почтенный адмирал. Адмирал настаивал на опасности конституций и вреде революций. «Мы пережили все революции». — «Адмирал, а сколько же вам столетий?» — осведомлялся историк. «Все они были кровавые, у нас будет то же самое, это общее правило». — «Пора нам делать исключения, ваше сиятельство».

В Царском Селе великого историка возили в карете, требовали от него соблюдения этикета, но, кажется, в этом отношении оставалось желать много лучшего. Даже представляться Государю Ключевский поехал в костюме с изъяном: прожег себе папиросой дырочку на колене; там уж на него рукой махнули: «Ну, поезжайте, хоть с дырочкой». Рассказывал В. О., что выступал с двумя речами и произвел впечатление.