С.Н. Дурылин в Томске. 1929 год

Из письма Б. Л. Пастернака от 15 ноября 1955 года к жене С. Н. Дурылина Ирине Алексеевне Комиссаровой (1899–1976)¹, написанного в связи с кончиной Сергея Николаевича: «Я очень любил Сережу и в далеком прошлом, а когда закладывались основания нашей будущей жизни, многим обязан ему. Я любил в нем соединение дарованья, способности до страсти служить и быть верным проявлениям творческого начала со скромностью и трудолюбием, позднее обеспечившими ему его огромные познания. Свой высокий вкус, который не был редкостью в наши молодые годы, он сохранил на протяжении всех последующих лет, полных испытаний»².

…Они познакомились в 1908 году, когда Борис учился в 5-м классе гимназии. Сергей знал его отца — художника Л. О. Пастернака. В Доме-музее С. Н. Дурылина в Болшеве висит автолитография Леонида Осиповича «Л. Толстой в Ясной Поляне» с надписью: «Милому Сергею Николаевичу Дурылину на добрую память. Пастернак. Москва. 1910. Январь».

В ночь на Пасху 1908 года Сергей и Борис встретились на набережной Москвы-реки у стен Кремля, где оба бродили в ожидании колокольного звона, столь величаво разносящегося по воде. Позднее они вместе проведут не одну такую ночь. Пасхальную утреню 1909 года оба встречали на колокольне Ивана Великого. Колокольня гудела, сотрясаясь от звона, и молодым людям казалось, что они в осажденной башне. Так это описано позже Сергеем Николаевичем³. Впечатление оказалось настолько ошеломляющим, что он запомнил все до мельчайших подробностей. «Еще приступ — и она (колокольня. — В. Т.) рухнет. Я почти что всунул губы свои в ухо Борису и крикнул что было сил: “Боря, мы в осаде!” <…> У Бори блестели глаза. Он улыбался широчайшей улыбкой — я ее про себя называл ганнибаловой: зубы у него блестели, как у арапа Петра Великого. Он без шляпы, умиленно кивал головой, что-то кричал мне, но я уловил только его веселое возбуждение, захватывающее дух: “Да! Да! Да!” Вдруг все смолкло. Это крестный ход обошел вокруг Успенского собора, вошел в собор — и началась утреня»⁴.

Дурылин бережно хранил ранние письма Пастернака, стихи, посвященные ему и той пасхальной ночи, но они сгорели в 1933 году в Киржаче (см. ниже) вместе с остальным дурылинским архивом. «До конца жизни он не мог этого забыть и пережить этой утраты», — говорила Ирина Алексеевна...