Ф. А. Моллер. Портрет Н.В. Гоголя. Холст, масло. 1840-е годы

14 февраля, в четверг, Гоголь, как свидетельствует А. С. Хомяков, сказал: «Надобно меня оставить в покое. Я знаю, что я должен умереть». В эти же дни Гоголь делает распоряжения графу Толстому насчет своего крепостного слуги Семена и рассылает деньги «бедным и на свечки»; средства, которые будут выручены от последнего издания его сочинений, он незадолго до того просил раздать неимущим.

16 февраля, в субботу, Гоголь, по сообщению графа А. П. Толстого, приобщился Святых Христовых Таин. Древний обычай причащаться в субботу первой седмицы Великого поста издавна существовал на Руси (он связан с празднованием памяти великомученика Феодора Тирона); соблюдал его и Гоголь. В этот же день Гоголя посетил доктор Тарасенков (впервые за время болезни) и убеждал его внять предписаниям медиков. Гоголь отвечал вяло, но внятно и с полной уверенностью: «Я знаю, врачи добры: они всегда желают добра». При этом ничем не выразил готовности следовать совету Тарасенкова и «смотрел как человек, для которого все задачи разрешены, всякое чувство замолкло, всякие слова напрасны».

16 или 17 февраля Гоголя навестил историк, дипломат Д. Н. Свербеев: «Я был допущен с предупреждением от слуги пробыть недолго. Принял он меня ласково, посадил и через две-три минуты судорожно вскочил со своего стула, говоря, что ему давно уже нездоровится. Нашел я его каким-то странным, бледным и, судя по глазам, чем-то встревоженным и пламенеющим. Я несколько подождал и от него вышел. Таким видел я его в последний раз, дней за пять пред концом».

Граф Толстой стремился употребить все возможные средства для исцеления больного: просил И. В. Капниста, которого Гоголь любил и уважал, уговорить его последовать рекомендациям врачей; ездил к митрополиту Филарету и рассказал ему об опасном состоянии Гоголя. Владыка, прослезившись, ответил: на Гоголя надо было действовать иначе: убеждать, «что его спасение не в посте, а в послушании», и после этого ежедневно призывал к себе священников Иоанна Никольского и Алексия Соколова, расспрашивал их о болезни Гоголя, поручил передать, что просит его исполнять назначения врачей (святитель не ведал о мучительности и бесполезности этого лечения). Однако ничего не помогло. «Духовник Гоголя навещал его часто, — пишет А. Т. Тарасенков, — приходской священник являлся к нему ежедневно. При нем нарочно подавали тут же кушать саго, чернослив и проч. Священник начинал первый и убеждал его есть вместе с ним. Неохотно, немного, но употреблял он эту пищу ежедневно; потом слушал молитвы, читаемые священником. “Какие молитвы вам читать?” — спрашивал он. — “Все хорошо; читайте, читайте!”»

Утром 18 февраля, в понедельник, отец Иоанн предложил Гоголю собороваться, исповедаться и причаститься. Тот согласился с радостью. Всему совершаемому во время таинства он внимал «в полной памяти, держа в руках свечу, проливая слезы». После чтения Евангелия сказал: «Горе тем, кот[орые] теперь остаются жить! Теперь наступят страшные бедствия и войны» (известно, что религиозное сознание Гоголя было глубоко эсхатологично). В этот день Гоголь, по свидетельству доктора Тарасенкова, слег в постель и больше уже не вставал. К нему приглашали знаменитых московских докторов, однако он наотрез отказывался лечиться. Как и в прежние годы, Гоголь был твердо убежден, что жизнь его в руках Господа, а не в руках врачей: «Ежели будет угодно Богу, чтобы я жил еще, — буду жив»...