Кирилл Николаевич Калайда в вагоне пассажирского поезда. 1960-е годы. РГАЛИ

Этот дом находится чуть в глубине переулка сразу за двухэтажным зданием № 8, строение 1 (памятник архитектуры XIX века). Переулок между улицами Тверской и Малой Дмитровкой получил название по имени домовладелицы первой трети XVIII века Настасьи, жены князя Волконского, — Настасьинский или Княж-Настасьевский (в XIX веке одно время назывался Медвежьим). Шестиэтажный дом № 8, строение 2, (далее при его упоминании номер строения будем для краткости опускать) — одно из первых творений архитектора Н. И. Жерихова (1906, в ряде справочников приведена ошибочная дата — 1913)¹.

Есть понятие — «душа здания». Понятие не архитектурное, поскольку одушевляет дом, прежде всего, как память о живших в нем людях (а бывает, и о «прописанных» там литературных персонажах). Вот тема нашего рассказа.

* * *

С конца 1907 года квартиру № 11 недолго снимал жандармский офицер Павел (Петр) Алексеевич Фуллон (1873–1936) с семейством. В романе С. В. Сартакова «А ты гори, звезда» (М., 1966–1974), посвященном видному большевику И. Ф. Дубровинскому (1877‒1913), есть такая сцена:

«И в тот же миг на пороге двери, ведущей в переднюю, появился лакей, испуганный, растерянный. Он едва успел выдавить слово “Полиция!”, как чья-то рука в кожаной перчатке его уже оттолкнула, и комната наполнилась жандармами и дворниками, обычно при обысках исполнявшими обязанности понятых.<…>

— Господа! — громыхнул тяжелым басом офицер. — Прошу оставаться на своих местах. Не двигаться. Не делать каких-либо попыток к сопротивлению. Имеющим оружие сдать его мне. Вы все арестованы. Отдельного корпуса жандармов штабс-ротмистр Фуллон.

По его знаку дворники расставили стулья в ряд. Фуллон красивым плавным жестом предложил арестованным сесть».

* * *

Известный пианист, органист, клавесинист Александр Евгеньевич Майкапар (1946–2021) недавно опубликовал «автобиографический роман», первая глава которого называется «Мой Настасьинский»:

«Мне было четыре года, когда я начал свою жизнь в Настасьинском. Это и есть мой дом. Два окна в верхнем правом углу. Последний этаж. Пока мы там жили, в комнатах по всей вертикали были балконы. Позже балконы снесли. Из соображения безопасности. <…> Наша квартира — № 11. За двухэтажным флигелем (дом № 8, строение 1. — В. Б.) не видно подъезда. Он был (и есть, конечно) посредине дома. Но к концу 80‑х весь дом был расселен и передан в ведение издательства “Известия”, превращен в офисы и таком виде перестал быть для меня “моим”. Теперь все это для меня чужое. “Мои” — только воспоминания. <…>

Детские комнаты были расположены так, чтобы утром в них попадало солнце, тогда как окна кабинета и гостиной выходили на запад. Гостиная отделялась от столовой двумя колоннами, между которыми висела бисерная занавеска. С другой стороны — со стороны детских — в столовую вел коридор, и на входе в столовую была раздвижная стеклянная дверь. Я об этом знаю по рассказам бабушки. В мою бытность квартира уже была разделена на много комнат, на месте стеклянной двери была основательная стена. Стена также заменяла бисерную занавеску. Но следы колонн остались — теперь они стали “полуколоннами”: одной своей стороной смотрели в нашу комнату, другой — к соседке. <…> Примечательными были подъезд и лестничная клетка. Дом наш шестиэтажный, и если учесть, что высота потолков достигала почти четырех метров (нам это было очень кстати, когда встал вопрос о строительстве книжных стеллажей для нашей уже тогда большой нотной и книжной библиотек), то смотреть с лестничной площадки нашей квартиры вниз было жутковато. Обычно в таких колодцах позже монтировались лифты. У нас же лифт был внутри стены. И лестничный колодец был действительно колодцем. В каком-то дурацком возрасте я любил скатываться, перевесившись на перилах мешком, с моего шестого этажа до первого. <…> Из рассказов старожилов я знал, что с потолка в пролете лестницы свисала люстра, на каждой площадке стояли пуфики. Когда я переехал в этот дом, ничего этого уже не было. Квартиру нашу населяло больше двадцати человек (точнее — 23). <…> Нашему семейству принадлежали две комнаты. Бабушка занимала дальнюю комнату. И бабушку, и ее комнату я очень любил. Здесь стоял старинный рояль. Во второй комнате, где жили мама, папа и я, было еще пианино. <…> Рояль, кроме как у бабушки, был еще в первой комнате у входа в квартиру, у Маргариты Артемьевны Калайда. В юности она окончила Петербургскую консерваторию. <…> Когда я появился в Настасьинском, Маргарита Артемьевна была уже довольно пожилой женщиной и не играла. С нею жил ее сын Кирилл Николаевич Калайда. Вот он был, как я понимаю, крупной фигурой, дизайнером, как мы теперь сказали бы. В пятидесятые годы он был главным оформителем Москвы: все витрины магазинов на улице Горького (теперь Тверская) — его работы: Филипповской булочной, Елисеевского магазина. <…> Убранство Красной площади во время парадов тоже было по его проектам. Он оформлял наш павильон на выставке в Брюсселе. <…>...