Здание Московского университета у Воскресенских ворот

Катится мимо их Фортуны колесо;

Родился наг и наг ступает в гроб Руссо;

Камоэнс с нищими постелю разделяет;

Костров на чердаке безвестно умирает,

Руками чуждыми могиле предан он:

Их жизнь — ряд горестей, гремяща слава — сон.

А. С. Пушкин. К другу стихотворцу (1814)

Он прожил жизнь тяжелую и яркую, о которой мы сегодня почти ничего не знаем. Достоверных сведений о Кострове практически не осталось: помимо двух небольших брошюр, изданных еще до революции, литературы о нем не существует; рукописи, кроме нескольких автографов, не сохранились; в огне московского пожара 1812 года сгорели архивы Московского университета, с которым была связана служебная деятельность Ермила Ивановича. Воспоминания современников о поэте, собранные в начале XIX века, представляют собой ряд исторических анекдотов, зачастую малоправдоподобных. Единственный портрет кисти неизвестного художника исчез — осталась лишь гравюра с него. До недавнего времени не были известны даже точная дата рождения и происхождение Е. И. Кострова (установлены по архивным данным автором этих строк в 1983 году). Биографию одного из виднейших русских поэтов XVIII столетия приходится воссоздавать буквально по крупицам. Итак…

* * *

В 1773 году сын вятского дьячка и выпускник Вятской духовной семинарии Ермил Костров из города Хлынова (Вятки) пешком пришел в Первопрестольную. Направлялся он в Новоспасский монастырь, располагавшийся в юго-восточной части города верстах в пяти от Кремля.

В тогдашней Москве старина, еще допетровская, соседствовала с новизной. Привольно и беззаботно жили здесь дворяне. Барские хоромы широко раскидывались по Воздвиженке, Покровке, Разгуляю, Шаболовке. Здесь устраивались праздники на европейский лад, напудренные и затянутые в корсеты красавицы приседали в менуэтах не хуже, чем версальские дамы, а рядом дрались кулачные бойцы — стенка на стенку и один на один, гремели народные песни, бушевали отчаянные попойки…

Ермил, осторожно пробравшись к настоятельской келье монастыря, попросил доложить архимандриту Иоанну, что явился из Хлынова земляк его высокопреподобия — вятский семинарист Костров. Когда же был допущен и удостоился благословения, подал настоятелю аккуратно переписанные листы бумаги:

Печална Мелпомена, ныне

Вдохни в смущенну мысль мою

Пристойну мысль моей судьбине,

Да в ней злу участь воспою…

Прочитал отец Иоанн начало и внимательно посмотрел на бедную, почти нищенскую одежду Ермила. Волна стихов с их эмоциональной силой и сердечным жаром, пусть и начертанных не совсем опытной рукой, захватила его, просьба — почти мольба — поспособствовать продолжению образования тронула. Вспомнил он и свое скудное детство, ученические годы в Хлынове, учительскую работу. Стихи ему решительно понравились. И, поговорив с земляком, подробно расспросив его о Хлынове и о семинарии, архимандрит обещал помочь.

На первое время приютился Ермил здесь же, в обители, и, едва отдохнув с дороги, отправился бродить по городу.

Древняя столица, открывшаяся взору, не могла не вызвать восхищения у душевно чуткого и отзывчивого на истинную красоту паренька. Мы сейчас слабо представляем себе даже Москву дореволюционную, а ведь Москва допожарная и от нее отличалась самым разительным образом. Странное смешение старого с новым, отчаянной нищеты со спесивым богатством, нравов европейских с восточными…

Прежде всего Ермил поспешил в Кремль. Войдя, увидел величественные храмы с блестящими куполами и высокими башнями. Каждый камень дышал здесь историей. Впрочем, в русской истории наш герой был столь же несведущ, сколь и его прошлые и будущие соученики: в те времена достойной изучения считалась лишь история античности.

Когда вечернее солнце во всем великолепии склонилось к Воробьевым горам, Ермил узрел навсегда пленившую его сердце картину. Вся панорама Замоскворечья предстала перед ним. Толпы спешащих москвичей на Каменном мосту. Утопающие в зелени дома. Хоромы вельмож в окружении цветущих садов. Хаотическое чередование видов городских и сельских. Золотые купола Кремля провожали медленно садящееся солнце своим блистанием. Отдаленный шум города замирал и больше не тревожил нищего, спящего на Красном крыльце…

Ермил побрел по городу. Это был не город, а совершеннейший восточный базар. Грек, татарин, турок, француз — все чувствуют себя здесь так же свободно, как и вон тот русский ямщик, истово, не скупясь на крепкие народные выражения, бранящийся с толстой торговкой…

Ошеломленный и взволнованный увиденным, добрался Ермил до своего ночлега. Он будет здесь учиться, чего бы это ему ни стоило!

Вскоре состоялся и решительный разговор с настоятелем. Стихи Кострова так полюбились архимандриту Иоанну, что тот отдал их печатать в типографию Московского университета за свой счет. Он принялся уговаривать талантливого семинариста не оставлять церковного поприща, приводил ему в пример самого архиепископа Платона (Левшина), славного ученостью, но отказавшегося в свое время перейти из духовной академии в Московский университет.

Однако Ермил, обычно тихий и смиренный, на сей раз выказал такую удивительную твердость, что настоятель только руками развел. Спросил: «Ну, и на что же ты будешь учиться?» Ведь сразу на казенный кошт никому не известного семинариста не примут — по году и более дожидаются этого иные студенты. Да и на годовое 40-рублевое студенческое содержание в Москве не разбежишься… Поучиться бы Ермилу лучше в классах философии и богословия Московской славяно-греко-латинской академии, а там, коль желание будет, можно и в университет перейти. В академию же влиятельный новоспасский архимандрит легко земляка устроит.

Сдался на эти уговоры Ермил и уже вскоре был принят в число учеников класса философии Славяно-греко-латинской академии.

* * *

Держатся в академии за студентов философии и богословия, немного их — десятка три в классе. И отпускают с большой неохотой: нужны образованные люди. А чтоб не мыслили они об уходе, берут с них расписку, подобную этой: «Студент богословия Семен Протопопов расписался в том, что он, вступая на содержание, <…> обязуется быть в духовном состоянии». Дал такую расписку и Костров.

Невелики деньги — по 4 копейки жалованья в день. Прожить трудновато: на денежку хлеба, на денежку квасу, да бумага, да обувь... И постоянно рыщут студенты по городу в поисках заработка. Пишут письма и прошения, читают молитвы над покойниками. Труден путь учения долголетнего!

Академия располагается в Заиконоспасском монастыре на Никольской улице. Все по соседству — и Красная площадь, и книжные лавки, и университет. Толстые стены, низкие своды, маленькие квадратные окна, полутемные классы. За длинными скамьями студенты вслух учат латынь, правила риторики, готовятся к диспутам. Народ разномастный — от детей бедных приходских батюшек и посадских людей до типографских рабочих. У некоторых сединой уже пробило бороду, нелегко им, многосемейным, науки даются. А рядом — безусый юнец. Вместе мерзнут они в суровые московские зимы в классах училищного корпуса. Уж на что ветхо было строение семинарии в Хлынове, а здесь еще хуже — в стенах дыра на дыре.

Многое знакомо Ермилу по Хлынову: и науки, и скудость пищи, и бедность учащихся, да и учителей тоже...