С женой

Анатолий Иванович Ведерников (1920–1993), отец Юлия, был потомом «русских харбинцев», в 1937 году репрессированных. О нем вспоминают как о «выдающемся пианисте, профессоре Московской консерватории и Российской академии музыки имени Гнесиных, заслуженном артисте России, <…> ярчайшем и уникальном интерпретаторе мировой фортепианной литературы (включая шедевры XX столетия), <…> соученике и близком друге Святослава Рихтера» (список цитируемых источников см. в конце). Мать, Ольга Юльевна Геккер (1918–?), была дочерью философа Юлия Федоровича Геккера (1881–1938). Репрессии, которым подверглись родители, сына не коснулись. Он учился в Московской консерватории в классе профессора Г. Г. Нейгауза. Вскоре молодой пианист уже давал сольные концерты, начал сотрудничать с Сергеем Прокофьевым и Святославом Рихтером. Последний вспоминал: «Моим самым большим другом в классе Генриха Густавовича Нейгауза был любопытный мальчик Анатолий Ведерников. <…> Ведерников и я сразу подружились. <…> Это был удивительный пианист, с которым я с удовольствием играл, и очень часто». С. Т. Рихтер «высочайше ценил искусство Ведерникова и ставил его в ряд великих пианистов нашего времени». Их дружба продолжалась до самой кончины Святослава Теофиловича. Именно Рихтер познакомил друга с О. Ю. Геккер, отец которой, эмигрант, сочувствовавший советской власти, в 1922 году вернулся в СССР и в 1938-м был расстрелян за «шпионаж». Чуть ранее он начал строить дом в подмосковном поселке Клязьма, где прошла большая часть жизни нашего героя.

С самого появления на свет Юлий оказался необыкновенным ребенком. «Юлю», «Юльку», «Юлика» любили все. Наблюдали за ним, записывали, что он сделал, сказал. Атмосфера всеобщего обожания, частое присутствие в доме именитых гостей — С. Т. Рихтера, Р. Р. Фалька, Г. Г. Нейгауза и других — способствовали раннему творческому развитию мальчика. Его тетка, Марселла Юльевна Геккер, писала: «Зимой, когда мы все жили в одной комнате, Юля очень любил смотреть и слушать, как его папа играет. В раннем детстве он, сидя в своей корзине, размахивал руками под папину музыку, а когда научился ходить, иногда останавливался у рояля и подолгу смотрел, как бегали по клавишам папины руки. В четыре года, когда однажды папа готовился к концерту, Юлька сказал, оторвавшись на минуту от кубиков: “Как здорово, это все потому, что папа знаменитый пианист”. Жизнерадостный он был в отца, а спокойный и добродушный в мать».

«Юлька очень любил животных и не боялся их, — продолжает М. Ю. Геккер. — Соседская коза Марта, овчарка Ильта и все бездомные кошки ближайших дворов всегда привлекали его, и он тянулся к ним и мог без конца ласкаться с ними. Он был болтлив, но не так, как старший (двоюродный) брат. Тот болтал из любознательности и из желания выразить свои мысли. У Юли это скорее был выход для его горячего темперамента, поэтому он выдумывал ничего не значащие слова, как: “каучики — пати — каучики”, “чьовз — лен”, “кукуруз — Маруся”, без конца приговаривал их в такт во время игры».

Кроме людей и зверей, на мальчика влияли дом и место, где дом стоял. «Клязьма до революции была дачным поселком крупной русской буржуазии. Дачи строили с резными наличниками на окнах и просторными террасами, и всюду были деревянные украшения как, например, петушок на крыше; некоторые напоминали иллюстрации Билибина. <…> Дома назывались не по номерам, а по фамилиям прежних хозяев. На вопрос: “Где вы живете?” — можно было услышать: “Мы живем в протопоповской даче, или у Абрикосовых, или в морозовских дачах”».

В 4 года Юлий начал учиться музыке. Сидя у мамы на коленях, он подбирал на рояле детские песенки. С осени его стали возить в Москву к учительнице. В августе 1950 года Юлия приняли в Центральную музыкальную школу. И тут случилось несчастье. Шестилетний мальчик заболел менингитом. Несколько дней чудовищной боли, родители сходят с ума… Наконец боли прекратились. Однако что-то было не так: Юлий перестал реагировать на голоса домочадцев. Вскоре взрослые поняли: ребенок полностью оглох.

На музыкальной карьере пришлось поставить крест. Но мальчик не сдался: быстро научился читать чужую речь по губам, продолжил учиться в обычной, а не в «инвалидной» школе. Мать и тетки занимались с ним, помогая не отставать по предметам. В 1958 году, будучи восьмиклассником, Юлий увлекся… боксом. «Никакие уговоры родителей, что это грубая игра, не могли остановить его. Он сначала договорился с тренером, а затем оформился в общество “Спартак” и сам бегал доставать все справки. Его считали очень способным, и он успешно занимался. Через два года на состязаниях Юля выиграл бой и получил звание чемпиона Мытищинского района». В том же году появилось еще одно увлечение — фотография.

Жизнь в доме между тем текла своим чередом. «Зимой Юлий вставал раньше всех, гулял с собакой и чистил снег на дорожках. А если папа иногда (чтоб подразнить его) разваливался в кресле с папиросой между пальцами и, <…> слегка жестикулируя, говорил: “Я — интеллигентный человек”, Юля с непритворным возмущением заявлял: “А я — простой, да”». Одно время он трудился на фабрике елочных игрушек, о чем впоследствии писал: «Есть на Клязьме такая маленькая фабрика, снабжавшая нашу огромную страну елочными украшениями и Дедами Морозами. Среди работников фабрики я изобразил себя (безбородый молодой человек), сбивающего каркасы для Дедов Морозов. На шкафу стоят готовые изделия в виде членов тогдашнего политбюро». Сохранилась фотография с этой картины...