Народная артистка СССР (1951), четырежды лауреат Государственной премии СССР (1941, 1946, 1947, 1950), академик Академии творчества России, Украины, Русской академии искусствознания и музыкального исполнительства, действительный член четырех иностранных академий, кавалер орденов Ленина (1971) и «За заслуги перед Отечеством» (1996, 2006) — вот далеко не полный перечень званий и наград, которых была удостоена Ольга Васильевна Лепешинская за неоценимый вклад в балетное искусство и бескомпромиссную гражданскую позицию.

Человек исключительного таланта, редкой красоты и неиссякаемой веры в достойное будущее своей страны, Ольга Васильевна с полной отдачей этому будущему служила. Когда покинула сцену, стала балетным педагогом и общественным деятелем. Мы познакомились с ней в начале 1990-х годов, когда О. В. Лепешинская занимала пост председателя правления Центрального Дома работников искусств, где мы по ее инициативе стали проводить ежемесячные устные выпуски нашего издания под названием «Вторники “Московского журнала”». Сотрудничество это продолжалось несколько лет; рабочие отношения вскоре переросли в дружеские. В те годы и была записана беседа главного редактора «Московского журнала» Анны Филипповны Грушиной с прославленной балериной. Эта публикация — наш скромный вклад в готовящиеся торжества по случаю юбилея Ольги Васильевны Лепешинской.

Анна Грушина. Ольга Васильевна, мы довольно часто встречаемся с Вами на «Вторниках» нашего журнала в ЦДРИ, на заседаниях правления Дома. И всякий раз я восхищаюсь Вашим неизменным жизнелюбием, способностью работать, как минимум, по двенадцать часов в сутки, а ведь Вы — отнюдь не дева юная.

Ольга Лепешинская. В связи с этим вспоминаю, как однажды кто-то восторженно сказал А. А. Яблочкиной: «Александра Александровна, Вам 97, а выглядите Вы на все 100!» Да, я уже далеко не дева юная. Родилась 28 сентября 1916 года в Киеве. Мои родители, Мария Сергеевна и Василий Васильевич Лепешинские, ждали сына, так как у них уже была дочь, моя старшая сестра Евгения. Увы! Чаяния родителей не сбылись. Но характера я оказалась совершенно мальчишеского: носила шортики, никогда не играла в куклы. Впоследствии такие черты натуры, как независимость и упертость, не раз помогали мне достичь намеченной цели, выстоять в непростых житейских ситуациях.

А. Г. Расскажите, пожалуйста, о Ваших корнях.

О. Л. Ну, здесь мои сведения весьма скудны. Однажды в Россию из Парижа приехал в качестве туриста сын моей тети, проживавшей в Каннах. Разумеется, о наличии у меня зарубежных родственников я понятия не имела.
В Третьяковской галерее парижский двоюродный братец увидел портрет балерины Лепешинской работы А. М. Герасимова. Фамилия у нас достаточно редкая, он заинтересовался. Вернувшись во Францию, рассказал об этом матери. Вскоре я получила из Канн письмо, отправленное по незамысловатому адресу: «Москва, балерине Лепешинской». Тетя писала, как после революции они из Киева добирались до Константинополя, а оттуда — в Европу. Что ее и меня крестил некий великий князь. Какие-то подробности из истории нашей семьи припоминала старшая сестра. В итоге сегодня я знаю, что мой отец — отпрыск старинного дворянского рода; в России Лепешинские оказались при Екатерине II после какого-то польского восстания; прадед в своем имении под Киевом открыл школу для крестьянских детей. Мама происходила из мещанского сословия. Вот, собственно и все. В наше время не принято было оглядываться назад. Когда мама доставала из заветного сундучка кружевной платочек, чтобы прикрепить его к моему форменному платью, я возмущалась: не стану носить на себе это наследие буржуазного прошлого. Да, наше поколение было устремлено исключительно в будущее — разумеется, только светлое и только счастливое.

Сегодня, прожив долгую жизнь, я далеко не все вспоминаю в радужном свете, но ни от чего не отрекаюсь, в том числе и от своей комсомольской юности. В ней была искренность, какая-то вселенская вера в возможность счастья на земле — счастья для всех, для всего народа. А вот коммунисткой я перестала быть давно — после ареста тети и двух ее девочек, вернувшихся из Китая, когда это разрешили тем, кто участвовал в строительстве КВЖД и после октябрьских событий 1917 года оказался отрезанным от родины. Девочки просто бесследно исчезли. Нет, я не вышла официально из рядов КПСС. Даже в 1990-х годах не сожгла свой партбилет, не спустила его в канализацию. Однако душевный перелом произошел еще в те далекие годы.

А. Г. Кто были ваши родители? Как вы росли, воспитывались?

О. Л. Мой отец был представителем удивительно романтической профессии — он строил мосты. Вот и я собиралась пойти по его стопам, что отцу крайне импонировало: он хотел для меня серьезной профессии и опасался впоследствии услышать в свой адрес: «У Василия Васильевича Лепешинского две дочери: одна умная, а другая — балерина». Приобщал меня к литературе, к серьезным занятиям родной речью. Все дети играют, а я строчу под его диктовку — из Тургенева, Бунина, Пришвина…

Папы не стало в 1942 году в Куйбышеве, в эвакуации, а мама ушла из жизни в 1948-м здесь, в Москве. Мы вообще всегда жили вместе: родители, сестра и я. В этом было что-то патриархальное и, по-моему, очень правильное: поколения не должны разлучаться, обособляться друг от друга.

А. Г. И все-таки Вы стали балериной…

О. Л. Я поступала в хореографическое училище и с первой попытки не прошла. Это при моем характере лишь раззадорило меня. Я вообще считала, что провалилась только из-за ужасного мальчишеского вихра на голове. У нас дома висела репродукция портрета Анны Павловой — гладкая головка, аккуратный пробор: вот прическа настоящей балерины! И чем я только ни мазала свои от природы кудряво-вихрастые волосы — вплоть до мазута. Конечно, дело было не в прическе, а в том, что поступил кто-то достойнее меня.

А. Г. В любом случае, своего Вы добились.

О. Л. Да, и подобное случалось потом не однажды: я ведь была упрямая. Помню, как училась делать фуэте. Фуэте, прямо скажем, — визитная карточка балерины. (Правда, сейчас, похоже, понятия изменились: Майя Плисецкая, к примеру, танцуя «Лебединое озеро», не делала фуэте там, где это было изначально поставлено. Она исполняла какой-то другой технический прием, что, впрочем, не умаляет ее достоинств. Однако в наше время такое считалось совершенно недопустимым.) И вот мама познакомилась с привратником училища Кузьмой, которого снабжала папиросами «Казбек». Когда все расходились, Кузьма открывал нам класс, включал свет. Я рисовала мелом на полу большой круг и занималась до изнеможения. Сначала меня выносило из круга после четырех фуэте, потом после десяти, и так далее. Постепенно круг становился все уже. В итоге через какое-то время я могла на спор сделать шестьдесят четыре фуэте! Конечно, это возможно только в пятнадцать лет. Вот такой был у меня характер.

А. Г. Ольга Васильевна, Вы вошли в историю русского советского балета исполнением партий Китри в «Дон Кихоте» Минкуса, Тао Хоа в «Красном маке» Глиэра, Золушки в одноименном балете Прокофьева, Жанны в «Пламени Парижа» Асафьева. Вы — ярчайший представитель московской балетной школы, как Галина Сергеевна Уланова — ленинградской.

О. Л. Мое единственное сходство с Улановой заключается в том, что ее родители тоже ждали мальчика, а родилась Галина Сергеевна. Да еще наши столы в гримерной стояли рядом. В 1944 году я приехала с фронта, захожу в свою гримерную, а там Уланова. Вот и все. Она была абсолютно гениальной балериной, а я — одной из многих.

А. Г. Вы скромничаете, Ольга Васильевна. Уланова — это Уланова, а Лепешинская — это Лепешинская.

О. Л. Я настаиваю, что с Галиной Сергеевной Улановой могла сравниться только Марина Тимофеевна Семенова, которая, к сожалению, рано оставила сцену. Ведь и Уланову признали гениальной лишь в 1956 году, после лондонских гастролей. Говорят, английская королева была потрясена шекспировской Джульеттой в исполнении Галины Сергеевны. Что же касается двух упомянутых школ, то они и на самом деле были очень разные. Ленинградская — это чистая классика, традиции Мариинского театра — придворного, обласканного монархами, следовательно, с большими возможностями. Достаточно сказать, что появившуюся в 1841 году во Франции «Жизель», которую поставил Филиппо Тальони для своей знаменитой дочери Марии, уже в следующем, 1842-м, показывали в Петербурге. Московская же школа отличалась новаторским поиском. Совсем маленькой девочкой я была на спектакле в Большом: на сцене — земной шар, вокруг него — пролетарии с цепями.

Однако судьба и здесь оказалась ко мне благосклонной. Директором Большого театра была Елена Константиновна Малиновская — женщина талантливая и очень умная. Она понимала: при том, что мы, москвичи, так сказать, интересные и передовые, нам не хватает ленинградской классической выучки. И вот, за два года до моего выпуска Малиновская добилась перевода из Ленинграда в Москву шести лучших педагогов. Таким образом, наш класс (выпуск 1933 года) стал первым «продуктом» соединения двух танцевальных школ.

Добавлю, что у нас в училище, помимо замечательных преподавателей по балету, характерному танцу, был еще и уникальный заведующий учебной частью. Нас, балерин, научили прилично читать и писать, экзамены мы сдавали в Третьяковской галерее, в Пушкинском музее и в Музее западного искусства, где я впервые увидела Матисса — танец красных фигур на зеленом фоне будил воображение.