«Время — вперед, а пространство — назад». Нет‑нет, это не лозунг советских времен, а образный и смелый финал стихотворения «На железной дороге», написанного в 1880‑е годы Алексеем Михайловичем Жемчужниковым. Тогда же вышла полемическая статья К. Н. Леонтьева «Епископ Никанор о вреде железных дорог, пара и вообще об опасностях слишком быстрого движения жизни», в которой автор размышлял о влиянии скоростного вида транспорта на экономическое и нравственное положение российский подданных. Леонтьев сетовал, что железные дороги породили «всюду тревогу, потребность в средствах жизни, погоню за наживою». Действительно, во второй половине XIX века Россия меняла темп жизни — с неспешного патриархального на бойкий и деловой.

Аграрная Российская империя вставала на капиталистические рельсы. К примеру, к концу названного столетия только выплавка чугуна в стране увеличилась втрое. Коммерсанты, поощряемые государством (в 1868 году машиностроительные заводы даже получили право беспошлинного ввоза железа из‑за границы), стали вкладывать свои капиталы в металлургию.

В Первопрестольной, на пустыре за Рогожской Заставой и Спасо-Андрониковым монастырем, решил построить подобное предприятие русский предприниматель французского происхождения Юлий Петрович Гужон (1852–1918). (Любопытная деталь: именно в этом месте протекал левый приток Яузы, ручей Золотой Рожок — гидроним с интереснейшей историей, отсылающей нас к названию залива Золотой Рог в Стамбуле, бывшем Константинополе, куда в свое время путешествовал по церковной надобности святитель Алексий, митрополит Киевский.)

Первоначально, в 1884 году, завод выглядел скромно, помещался «под навесом на каменных столбах и одной сплошной стене, крытой железом, на железных стропилах». Однако уже через два года здесь стояли четыре производственных корпуса — прокатный, тянульный, гвоздильный и вспомогательный. В 1890‑м появилась мартеновская печь, в 1892‑м запустили сталелитейный корпус. Росло и число рабочих, для детей которых при заводе открылись школа (1895) и ремесленные классы (1899). Увеличивались объемы продукции — мелкосортное и крупносортное железо, фасонное литье, стальные колеса. Железнодорожный бум в стране обеспечивал постоянные заказы, прибыль росла. К концу столетия завод построил собственную железную дорогу, соединившую его с Нижегородской и Московско-Курской линиями.

Наступил 1905 год. Первая русская революция не обошла предприятие стороной. 12 января здесь началась забастовка с требованиями сократить рабочий день, повысить оплату труда и улучшить санитарное состояние мастерских. Запросы бастующих удовлетворили, но в конце года гужоновский завод стал центром восстания Рогож-ско-Симоновского района. Баррикады кольцом окружили предприятие, преграждая доступ к очагу сопротивления полиции и войскам. Бунт подавили, но завод еще месяц бездействовал, так как многие рабочие — выходцы из крестьянского сословия, вернулись к своим хозяйствам в села и деревни.

Миновали лихие времена, и в 1912 году гужоновское детище было оборудовано еще шестью мартеновскими печами (общая емкость 180 тонн), завалочной машиной (служит для загрузки в сталеплавильные агрегаты шихты, то есть стального лома, руды, флюсов и прочего), а также 60‑тонным разливочным краном. Дела шли в гору, но тут началась Первая мировая война. События на фронтах эхом отдавались в тылу. Кризис в стране обострял спад в экономике, снижались темпы промышленного производства; соответственно, возрастало недовольство в обществе. В 1915–1916 годах по Москве прокатилась волна забастовок, в которых приняли участие и гужоновцы. После революции Ю. П. Гужон бежал в Крым, где погиб на собственной даче от рук офицеров Добровольческой армии.

Завод национализировали в 1918‑м. Дела его были плохи, но в выпускаемой им продукции остро нуждалась страна. Приходилось спасать сложившуюся ситуацию. Чтобы повысить производственные показатели, следовало избавиться от дефицита топлива — донецкого угля и бакинской нефти. Также необходимо было отладить транспортировку уральского и украинского чугуна, без которого выпуск железа и стали невозможен. (Основным сырь-ем на предприятии той поры являлся металлический лом.) Крайне ухудшились и условия труда рабочих, которых к 1920 году оставалось всего лишь 766 человек — наименьшее число со времен основания завода. «Уезжая в деревню, помни о заводе. Привези товарища», — призывал лозунг у главной проходной для тех, кто отбывал в отпуск. Если были известны адреса покинувших предприятие сталеваров, им отправляли письма: «Что вы, братцы, или забыли цехи свои родные, вот только теперь они стали по‑настоящему своими. Приезжайте, не как гостей, как хозяев дорогих ждем вас на восстанавливаемом заводе». Постепенно производство налаживалось. Чтобы стимулировать рабочих, ввели премиальную систему поощрения — сначала денежную, затем — продуктовую. Остроту продовольственного кризиса смягчило то, что заводскому комитету удалось добиться регулярного бронированного пайка. (Такие пайки выдавались там, где трудовой процесс требовал «высокого напряжения».) 7 ноября 1922 года предприятие переименовали в «Московский металлургический завод “Серп и Молот”». К 1928 году производство на нем вышло на уровень, зафиксированный перед началом Первой мировой войной.

Задачи первой пятилетки (1928–1933) требовали серьезной реконструкции предприятия. Рассматривались разные варианты — вплоть до ликвидации завода с тем, чтобы на его базе выстроить новый — в больших масштабах и в другом месте, каковым мог стать район Ростокино. Серповцы ратовали за сохранение предприятия, что и было поддержано высшим партийным руководством. Теперь завод нацелили на выпуск стали высшего качества. Отказавшись от изготовления мелкой продукции, в эксплуатацию ввели корпуса фасонно‑литейного, калибровочного и лентопрокатного цехов, установили первые волочильные станы, термические и травильные агрегаты. В 1931 году «Серп и Молот» вошел в состав объединения Спецсталь, созданного «в целях сосредоточения в едином органе руководства производством на заводах СССР качественных и высококачественных сталей и ферросплавов».

Слаженно работал коллектив, высокой была творческая активность изобретателей и рационализаторов, что положительно влияло на весь производственный процесс. Например, по предложению серповца С. Ф. Шумилина на заводе отказались от узкоколейки, а для транспортировки грузов основали парк электрокаров. Собственно, «Серп и Молот» стал первым предприятием в СССР, который ввел у себя усовершенствованные дороги. Достижения заводчан были отмечены в 1939 году орденом Ленина. Предприятие стало одним из лидеров черной металлургии, внеся большой вклад в отечественное авиастроение, автомобилестроение и тракторную промышленность.

С началом Великой Отечественной войны завод переориентировался на продукцию для фронта. Выпускали башни для танков ИС-2, сталь для снарядов, детали для «Катюш». В 1941 году цеха эвакуировали на Урал, но уже в 1942‑м их вернули в Москву. После окончания войны за заслуги в обеспечении фронта завод наградили орденом Трудового Красного Знамени.

Послевоенный период стал временем настоящего триумфа «Серпа и Молота». Завод сделался пионером (1949) в области применения новой технологии для интенсификации мартеновского производства стали. Новаторы, среди которых были ученые и рабочие, удостоились Сталинской премии I степени. В 1950‑м другой группе сталеваров вновь присудили Сталинскую премию — за сокращение времени плавки и увеличение межремонтного срока службы печей. К передовикам производства не раз наведывались журналисты, и сейчас в свободном доступе можно увидеть сюжет о сталеварах от 29 ноября 1967 года. Тогда же был снят документальный фильм «Серп и Молот» (19 минут). К сожалению, посмотреть его нет возможности (неоцифрованная лента, вероятно, находится в архиве). Однако есть описание сцен, из которого следует, что предприятие выпускало сталь для изготовления колонн станции метро «Маяковская», а также для знаменитой скульптуры В. И. Мухиной «Рабочий и колхозница». Из описания мы также знаем, что съемки велись и в профилактории «Серпа и Молота», построенном самим заводом в Таможенном проезде. (Позже учреждение перепрофилировали в районную поликлинику.) Съемки фильма проходили и на улице Металлургов, где находились жилые дома серповцев.

Приложили руку серповцы и к памятнику Ф. Э. Дзержинскому, который был открыт в 1958 году на Лубянской площади (в 1992‑м перемещен в парк «Музеон»). Отливали бронзовую скульптуру по проекту Е. В. Вучетича в Ленинграде, привезли в Москву, и тут обнаружили брак. Оказалось, что образующие постамент кольца имели дефекты литейного происхождения — газовые раковины. Отливать точно такие же детали в Ленинграде было невозможно, так как печь остановили на капитальный ремонт. Тогда обратились на «Серп и Молот», оговорив при этом крайне сжатые сроки. Но главной проблемой оказалось не время, а то, что на предприятии бронзу не плавили. Температура электрической дуги в печах составляла 3700 градусов. Входящие в состав бронзы олово, свинец, цинк, медь просто испарились бы в этом пекле. Однако справились, придумали, как выйти из положения. Уже 5 декабря выплавили все семь необходимых для памятника колец, разумеется, с соблюдением всех технических требований. Участник плавки Ю. М. Каменский вспоминал, как во время одной из первомайских демонстраций он проходил с коллегой Дмитрием Денисовичем Барсуковым мимо памятника Ф. Э. Дзержинскому. Гордясь родным предприятием, Барсуков сказал: «Знаешь, я недавно прочитал, как молодой Горький впервые встретился с Антоном Павловичем Чеховым. Он был приглашен к Чехову домой, и на прощанье Антон Павлович подарил Горькому часы. Он шел по улицам, навстречу ему попадались случайные прохожие, а душа у Алексея Михайловича пела, и ему хотелось крикнуть на всю улицу: “Да знаете ли вы, черти, что мне сам Чехов часы подарил?!” Так и мне хочется крикнуть на всю площадь, когда мы здесь проходим: “Да знаете ли вы, кто делал этот памятник?!”»