Московские художники-анималисты

Богата была столица мастерами, которые, как в заюшкиной лубяной избушке, жили и творили по московским адресам и мастерским, радуя почитателей своего творчества. Постоянный автор «Московского журнала», писатель и художник, Алексей Владимирович Шульгин вспоминает тех, с кем сводила его жизнь и кто оставил нам замечательные изображения животных.

Из рода биологов

Алексей Юрьевич Исаков

(1952–2001)

В детстве мы ходили с бабушкой отправлять посылки брату, который служил на Балтийском флоте. В почтовом отделении продавали открытки. Я просил бабушку купить мне со зверями. Стоило «удовольствие» копейки, меня немножко баловали. До сих пор кабан, лось, медведь, рысь, волк, лиса художника Алексея Исакова (а прошло сорок лет) хранятся в альбоме с открытками. А что мы знаем о художнике? Какие бури пронеслись в душе его? Как он жил, творил? Каков был в быту? Чем интересовался? Какие его работы навсегда утрачены? Какие замыслы не воплощены? Всегда больше вопросов, чем ответов.

Многому научил Алешу отец — Юрий Андреевич Исаков (1912—1988), потомственный охотник, участник Кружка юных биологов Мос­ковского зоопарка, сотрудник Института географии АН СССР, профессор (1967). Мама — энтомолог Ольга Николаевна Сазонова (1918—2001), исследователь комаров вида Aedes, преподаватель в Московском педагогическом университете. Алеше посчастливилось родиться в семье биологов, и судьба его была предопределена с пеленок: дома царил культ природы и науки.

Жила семья на Фестивальной улице. Мальчик рос «среди папиных книг, маминых садков с комарами, рядом с всеобщими любимицами гигантскими кенийскими улитками Дейзи и Китти». Детство прошло среди любящих людей, в атмосфере добра и творчества. Вместе с отцом они ездили за грибами, бродили по лесу, иногда Юрий Андреевич брал сына в поездки в заповедники. Алеша стал зарисовывать и записывать свои находки и наблюдения. Однажды отец отвел мальчика в мастерскую своего знакомого, Василия Алексеевича Ватагина, главного советского скульптора и художника‑анималиста. Тот умел тронуть сердца людей, и Алеша тогда страстно захотел рисовать. За этим он стал ездить в зоопарк. А скоро в руки ему попала книга о доисторических рептилиях с иллюстрациями Зденека Буриана. Рисовать драконов — как же это интересно! Я сам, помню, перерисовывал
ящеров, которых находил в книжках. Восторг, одним словом.

После школы Исаков‑младший пошел по стопам родителей, окончил биофак Московского педагогического института имени Ленина. Биолог и художник. Немало ученых были известны как анималисты: Формозов, Флеров, братья Смирины, Кондаков.

Постепенно популярность Исакова росла, появились заказы: он иллюстрировал книги, делал марки, рисовал открытки. Жизнь вроде бы складывалась хорошо: любимая работа, огромные тиражи, гонорары. Но кончилась эпоха СССР — и все изменилось в мгновенье ока.
Художники стали никому не нужны, тем более анималисты. Случайные заработки, нужда, кризис — личный и творческий.

В самом начале 1990‑х Алексей Юрьевич уехал из России, получив контракт на изготовление конвертов, марок и открыток от National Audubon Society (США) – одной из старейших экологических организаций в мире, основанной в 1905 году для защиты птиц и названной в честь орнитолога и художника‑
анималиста Джона Джеймса Одюбона, автора альбома «Птицы Америки», общий тираж которого сейчас превысил 20 миллионов экземпляров. Также Исаков рисовал домашнюю живность для украшения лимитированных серий фарфоровых тарелок, которые выпускал известный американский производитель дорогих коллекционных товаров Bradford Exchange. Вернулся в Россию. Работы свои не продавал, старался жить гонорарами за открытки и марки.

В чем‑то он остался романтиком, даже отмерив полвека жизни. А отмерено художнику было немного. Умер он в 2001 году в своей московской студии. Открываю альбом, смотрю открытки Алексея Исакова с прекрасными животными и памятью возвращаясь в счастливые годы детства.

Животные не драпируются в ткани

Виктор Васильевич Бастрыкин

(род. 1954)

Белорусский вокзал. Билет до Сетуни. Едем в гости к художнику Бастрыкину. Родился Виктор Васильевич в столице, а родители его — сапожковцы, из крестьян, в Москву приехавшие в 1950‑е (Сапожок — маленький городок в Рязанской области, на реке Машке). В школу пошел в 1961 году, когда Гагарин полетел в космос, а в стране продолжалась оттепель. А в 1962‑м прошла вторая выставка художников‑анималистов. Нет, маленький Витя еще не чувствовал себя одним из них. Но рисовать мальчик любил. В одном письме Бастрыкин писал мне: «Мы живем в мире природы, и животные очень привлекательный объект для изучения. Художнику интересна обнаженная натура, а животные не драпируются в красивые ткани — смотри и наслаждайся. А какая пластика в движениях! Стоит увидеть породистую лошадь в движении, и ты очарован навсегда».

Ранние годы Виктор Васильевич вспоминал так: «Детство прошло в деревне в общении с природой, и это определило направление в моем творчестве... Чем старше становишься, тем трепетнее относишься к окружающему миру. Большую часть времени стараюсь проводить за городом. Красота сразу же за порогом дома: какое разнообразие растений, как совершенны природные формы. Можно бесконечно долго смотреть на листья и цветы, на то, как улитка ползет по ветке или как луч утреннего солнца играет многоцветьем в капельке росы. Человека не может не поражать гармония природы: пластика растений и животных, удивительное многообразие цвета и света. Возникает естественное желание перенести эту красоту на бумагу или холст».

После школы Виктор поступил в Московский полиграфический институт по специальности «графика», где учился до 1981 года. Жизнь свела его с выдающимся художником‑
анималистом Андреем Александровичем Келейниковым (любимым учеником и напарником Г. Е. Никольского), давшим Бастрыкину уроки в профессии. В статье «Рисует Келейников» (газета «Московский университет») отмечено: «Синтез биологических знаний и навыков профессионального художника позволил ему достичь необходимых точности и лаконизма в изображении животных… Точность изображения видовых признаков того или иного животного — первое и необходимое условие анималистического рисунка. Потом идут характерные позы, движения (они разные у разных зверей и птиц) и, наконец, индивидуальные особенности модели, характеристика ее психического склада».

Как я узнал о Викторе Бастрыкине? Однажды мне в руки попал альманах «Охотничьи просторы», обложка которого очень понравилась: тигр идет по уссурийской тайге. Кто это нарисовал? Художник Виктор Бастрыкин. Потом я уже каждую книжку альманаха просматривал, изучая все иллюстрации. В доме издателя, Виктора Королева, в селе Никольском (возле Балашихи) увидел большую картину: стая волков выслеживает лося зимой, вот‑вот начнут загон. Хорошая картина! Смотрю подпись — опять Виктор Бастрыкин, старый знакомый.

«Рисовал больше животных и растения, эти знания воплотились в дальнейшем в книжных иллюстрациях. Начинал с оформления детских книг. Затем рисовал картинки для учебников и энциклопедий. С удовольствием выполняю иллюстрации к художественной и детской литературе, но не отказываюсь и от научно‑популярной. Проиллюстрировал более сотни книг русских и зарубежных авторов, написавших о природе. Параллельно с книжной графикой идет занятие живописью, есть опыт и настенной росписи. Живописные и графические работы находятся в частных коллекциях Европы и Америки. Являюсь членом Международной Федерации художников», — рассказывает он о себе.

Вот поезд приходит в Сетунь. Выхожу из вагона. По улице со старыми зданиями иду до нужного дома. Подъезд, лестница. Поднимаюсь на последний этаж. Еще не нагрелась крыша, нет жары, можно сидеть и говорить, не отвлекаясь на погоду. За окном, как реактивные самолеты, летают ласточки. До чего же крутые виражи способны исполнить эти симпатичные «птички в смокингах». Без устали летают они, ловя насекомых, питаясь и выкармливая птенцов. Бастрыкину из дома доступно наблюдение за жизнью птиц. Но сейчас мы смотрим его работы.

Сам он поджарый, моложавый, ртутный, все время в движении безостановочно говорит. Вот множество листов графики и живописи с тиграми (любит он их) и лошадьми. Вот папка с плакатами для детских садов и школ. Знакомые герои: лиса, ежи, медведи, зайцы, коровы. И волки. Восхищаюсь слоном: как выписаны кожные складки, как великолепны «иероглифы» и «тайнопись» кожного покрова африканского гиганта, как красива шкура, сколько мелких деталей, узоров, штришочков, линий. Лошади, львы, рыси, леопарды, охотничьи собаки, бульдог — лист за листом.

Иллюстрировать книги Пришвина, Паустовского, Соколова-Микитова, Дмитриева, Сладкова, Бианки Виктор Васильевич начал еще в советское время. В 2025 году ему исполнилось 70 лет. Большую часть года он проводит в своем доме под Луховицами, где возится в огороде и водит пчел. Кроме того, он лыжник, велосипедист и бегун.

Искусство — это семейное

Марина Григорьевна Островская

(род. 1950)

Дмитрий Яковлевич Успенский

(род. 1951)

Около года я пишу, прошу об интервью и встрече, и всегда что‑то мешает. Я понимаю: Марина Григорьевна — кинолог, один из самых авторитетных и востребованных экспертов в России, она нарасхват, график расписан, трудно найти «окошко». Но никогда нельзя сдаваться. Опять пишу, переписка растет, как снежный ком. И вот в Дарвиновском музее, на юбилее Вадима Алексеевича Горбатова, нас знакомит Сергей Викторович Цигаль. Островская и Успенский очень милые, договариваемся о встрече. Дело пошло.

На электронную почту приходит письмо от Марины Григорьевны (привожу с небольшими сокращениями): «Мне кажется, что анималистом я родилась. Сколько я помню, все время лепила маленьких зверей, лошадей, собак. И это, конечно, судьба, я одновременно скульптор‑анималист и, кроме этого, международный судья по всем породам собак. Так что считаю, что мне очень повезло в жизни, я занимаюсь тем, что люблю, и люблю то, чем занимаюсь. И если скульптор — это моя профессия, то судья‑кинолог — хобби. Но в обоих случаях нужно, бесспорно, знание анатомии и любовь к тому, чем занимаешься. Что касается старшего поколения анималистов, то первый, с кем мне пришлось встретиться, был Ватагин. Моя мама, тоже скульптор, собрала мои детские работы, маленьких зверушек, и мы с ней пришли к нему в мастерскую на Масловке. Что касается уже более сознательного возраста, мне очень повезло. Во Владыкине, где у моей мамы была мастерская, работали такие прекрасные анималисты, как А. Марц, А. Цветков, Г. Попандополо, И. Фрих-Хар. Была возможность видеть работы и процесс их создания. С Андреем Марцем, скульптором Дмитрием Успенским и графиком‑анималистом Ириной Маковеевой мы много лет проводили анималистические выставки под названием «Райский Сад».

«Мои родители — художники, отец — живописец Виталий Давыдов, мама Светлана Островская — скульптор. Муж — скульптор Дмитрий Успенский. Дочь Дарья Успенская — скульптор, зять Виталий Шанов — скульптор. И даже внук учится в МСХШ на скульп­туре. Родилась в Москве, окончила МСХШ, затем Строгановка, отделение скульптуры. Сколько себя помню, всегда мечтала о собаке. Но первая у меня появилась, когда мне было 15 лет. Первая собака была эрдель, затем у нас были доги, прекрасные собаки, но, к сожалению, как все крупные, очень мало живут. И это слишком тяжело: только вырос, стал настоящим другом, почти человеком — и умер. Когда к нам случайно попала борзая собака, мы неожиданно поняли, что это, кроме того, что самая красивая порода в мире, еще и образ жизни, который именно для нас. Собаки, благодаря которым мы ждем каждую осень, потому что начинается охотничий сезон. Поля зовут, и мы едем иногда за тысячи километров, проходим десятки километров в день. И все для того, чтобы увидеть работу борзых, стремительную скачку, просто полет собак за зверем. Принципы в творчестве? Скульптура — это объем, она должна иметь вес, силуэт, организовывать пространство. Мне ближе традиционное искусство, я уверена, что художник обязательно должен иметь отличную школу, отлично знать анатомию. Только после этого можно более вольно относиться к объекту изображения. Мне кажется, что сейчас благодаря современным методам анималистика переживает не лучшие времена. 3D изображения, обилие информации в интернете приводят к тому, что анималистические изображения, скульптура и графика больше похожи на макеты, пособия, чем на художественные произведения. В них отсутствует жизнь, нет любви к предмету изображения, короче, нет искусства».

Наконец, мы встречаемся в мастерской художников. Метро «Сокол». Идем в глубь района, где еще осталась зелень — заветные московские парки, как мало вас сохранили! В старом доме на первом этаже — мастерские скульпторов. Встречает у подъезда Дмитрий Яковлевич. Запертые в автомобиле, мечутся и взлаивают борзые. Идем в мастерскую. Сколько за свою жизнь я их повидал! И каждая мастерская — отражение хозяина.

Здесь нас встречают звери и птицы. Правдивее сказать, это я вижу зверей и птиц — они меня интересуют, — а в действительности почти всю мастерскую заняли работы знаменитых детей. Да, дети Марины Григорьевны и Дмитрия Яковлевича — уже сами известные скульпторы, чьи работы — по всей России великой — святые, полководцы, правители… Но мы‑то не за этим пришли сюда. Из‑за всех великолепных моделей начинают проглядывать звери и птицы. Островская и Успенский ведь больше известны как художники‑анималисты. Еще бы: в выставках этого направления они участвуют с первой половины 1970‑х. Хотя «чистыми» анималистами я не стал бы их называть: образ, форма очень часто у них перевешивают зоологию. (По мне, это замечательно, но, слышал, В. А. Ватагин, бывало, ворчал на этот счет.)

Дмитрий Яковлевич Успенский родился в Москве в 1951 году, в 1974‑м окончил Строгановку. Учителями его были А. Н. Бурганов, В. Н. Дерунов. В Союз художников СССР принят в 1978 году. Говоря о «Степной кобылице» (керамика), искусствовед Н. Ермолаева отмечала: «Даже на примере одной этой работы Успенского можно понять, как анималистическая пластика (а он известен прежде всего своими анималистическими работами) своеобразно преломляется в его творчестве и выходит за традиционно понимаемые границы жанра к общим для всей современной скульптуры образно‑смысловым и языковым идеям».

И еще очень точно написано вот о чем: «Произведения Успенского в некоторой степени трудны для экспонирования. Относящиеся зачастую к малой пластике, они, как правило, помещаются в витрины, а для более полного их восприятия и понимания творческой манеры мастера необходимо взять работы в руки, ощутить своеобразную материальную наполненность формы и хрупкость оболочки, понять всю прелесть от сделанности вылепленной вещи, пережить восторг от ее пластической осязаемости».

Когда Дмитрий Яковлевич ведет нас на галерею, где среди множества скульп­тур «прячутся» его окарины‑свистульки, во мне просыпается ребенок. Этих зверей и птиц всех известных видов хочется тут же схватить и, набрав полные легкие воздуха, дуть, играя простые мелодии. Дмитрий Яковлевич мне очень понравился, даже больше всех этих скульптур. Как он встретил меня на улице, как посмотрел, как разговаривает.

Чего я не стану делать, так это решать, кто главный в этом дуэте. Глядя на Островскую и Успенского, вспоминаю о недавно прочитанных записях Леонида Николаевича Зорина, удивительно созвучных моему теперешнему мировосприятию: «Настоящего художника формируют многие составляющие. Степень дарования художника может быть очень разной, трудолюбие и работоспособность — тоже. Главное — найти свою тему, свой мир, о котором хочешь рассказать людям, то есть стать личностью. А еще очень важно, чтобы художник поверил в свою миссию, а не просто профессию, и честно дарил людям то, во что поверил. Художник просто обязан куда‑то звать. Если все сложилось — художник получится, если все составляющие будут в превосходной степени — художник получится выдающийся. А если какой‑то составляющей нет — не будет художника. Хорошо умеющий рисовать человек может быть замечательным ремесленником‑профессионалом, но не быть при этом художником‑творцом».

У Марины Григорьевны постоянно звонит телефон: ни минуты покоя, разговоры по собачьим делам. А Дмитрий Яковлевич продолжает водить нас по верхотурам. Нам есть что сказать друг другу, находятся общие точки соприкосновения: Василий Алексеевич Ватагин, Белашов, Тарик Габидзашвили, Цигаль. Мир очень тесен, жизнь коротка. Успенский исчезает на минуту и возвращается с двумя борзыми. Собаки смотрят на нас, мы — на собак.

10 тысяч книг, 150 тысяч рисунков

Николай Николаевич Кондаков

(1908—1999)

Подвал в Студенецком переулке. Музей поэта Маяковского над головой. Классик отечественной анималистки Валерий Васильевич Симонов рассеян, весь в своих мыслях. Пробую, как бывало, отвлечь его разговорами за длинным столом:

— Вы ведь знали художника Кондакова?

— Да, с ППСом (Петром Петровичем Смолиным. – Ред.) дружила жена Кондакова, Ольга Хлудова, которая была биологом. Без жены Кондаков спился бы, — вот так неожиданно начался разговор. — Там интересная история. Когда начались плавания исследовательских судов в океане, Кондаковы участвовали в экспедициях. Ольга там «а‑ля натюрель», как Лактионов, рисовала разных рыб. Красиво! Живопись из серии «На морском дне», масляными красками. А с Кондаковым я познакомился ровно так же, как со всеми остальными знаменитыми анималистами: пришел к ППС-у с папой, Смолин меня позвал, сказав, что у него будет в гостях художник. Всё автоматом, в приказном порядке: Валера, приходи и приноси. А я испытывал чувство гордости, что ли, от оказанной чести: познакомиться с Кондаковым! Николай Николаевич был ко мне добр, звал в гости.

Я был у него несколько раз в квартире в центре Москвы. Что запомнилось, в доме были просто огромные коллекции насекомых. За чаем вошла жена (как говорил Трофимов — особого поведения женщина), вообще‑то такая добронравная. Пьем чай, Кондаков говорит: «Что я вам покажу!» И притаскивает книгу знаменитого путешественника Ливингстона. Показывает. Рассматриваем рисунки, говорим о художнике. Рисунки в книге выполнены пером. И Кондаков восхищался иллюстрациями, Ливингстоном. Его это захватило — путешествие по Африке. И Николай Николаевич пересказывал, как Ливингстон зашел в магазин, увидел там щенка фокстерьера, решил погладить собаку, та вцепилась ему в палец (путешественник пощекотал нос песику) — а Ливингстон кладет щенка в карман. Купил собачку. Однажды, путешествуя, остановился на ночлег. Вдруг послышался шум, фырчание, храпение — это два носорога наткнулись на лагерь. Африканцы‑проводники и носильщики разбежались. Только фокс лает. Утром стали собираться. Погром был ужасающий. И собаки нет. Ливингстон стал искать своего фокса. Взяв проводников, пошел на разведку. И чуть погодя наткнулся на тех носорогов — запыхавшихся, валяющихся под кустами, обессиленных. А перед ними вертелась бесстрашная маленькая собачка. Эту историю Николай Николаевич мне рассказывал с восхищением.

Сам Кондаков оформлял невероятное количество учебников, атласов, рисовал доисторических животных. Шли мы как‑то с Николаем Николаевичем, я завел разговор (такой внятный), спросил о возможности обучаться. Он ответил: «Валера, зачем вам это надо? Вы не натуралист, вы художник, который уже имеет свой собственный мир и воображение». Вообще, мое умение рисовать реалистично возникло с детства. Нарисую муху на парте в школе, но сделаю ее так, что она назойлива и раздражает моих однокашников, как живая. Кто‑то пытался прибить «рисунок». С Кондаковым я потом редко виделся…

Добавлю от себя для справки. Родился Николай Николаевич в Рязани в 1908 году. Рисовал с малолетства. Окончив школу, поступил на биологический факультет МГУ. Уже первокурсником был приглашен в Дарвиновский музей как художник. Основатель и первый директор музея, профессор биологии А. Ф. Котс разглядел незаурядное дарование молодого человека.

В 1928–1929 годах проходил практику на Баренцевом море, в Кольском заливе на Мурманской морской станции. В 1930 году окончил университет (специальность «зоология беспозвоночных»). Профессор А. Н. Державин даже пригласил Кондакова работать в Тихоокеанском институте рыбного хозяйства (ТИХР), где Николай Николаевич оставался до 1933‑го года, успев принять участие в экспедиции по изучению морских запасов Дальнего Востока. С 1933 по 1936 год трудился в Ленинградском гидрологическом институте научным сотрудником, совмещая исследования с рисованием. Участвовал во многих путешествиях, бывал в северных экспедициях со знаменитым полярником О. Ю. Шмидтом. Больше всего рисовал морскую фауну, но любил и реконструировать доисторических ящеров.

Вдумайтесь: около 150 тысяч рисунков сделал Николай Николаевич. И это не только книжки, брошюрки, но и иллюстрации для Большой и Малой советских энциклопедий, а также Детской и Медицинской энциклопедий. Именно он приобщил свою жену Ольгу Флорентьевну Хлудову к рисованию, организовав «семейный подряд». С 1936 по 1942 год служил в Зоологическом институте Академии наук СССР. Перед войной работал на Севастопольской биологической станции, в 1942 году перешел во Всесоюзный научно‑исследовательский институт морского рыбного хозяйства и океанографии (ВНИРО), где доработал до пенсии (1974).

Иллюстрации Кондакова украсили такие фундаментальные издания, как «Фауна СССР», «Атлас промысловых зверей и птиц СССР», «Промысловые рыбы СССР», «Звери СССР», «Птицы СССР», «Млекопитающие России и сопредельных регионов», книги А. Брема и Ж.-А. Фабра. А всего оформил более 10 тысяч книг — поистине художник‑рекордсмен. Его именем назван один из видов ракообразных.